Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Но если Наполеон старается ради своей страны, ради своих идей, то в почти равной степени — ради возвышения своей семьи и продвижения своих. Уже в ту пору для всякого корсиканца идеал — быть чиновником, — это хорошо видно из памфлетов Жозефа, — созданы сотни должностей, и вот что ему оставляют. Тем не менее он не падает духом. Председательство в дистрикте Аяччо, которое он добыл для Жозефа, вводит его в заблуждение. На ближайших выборах его старший брат станет депутатом Национального собрания; Люсьен, несомненно, будет куда-нибудь определен — в казначейство или в управление доменами. Поэтому он не считает, что потерял время и труды. Впрочем, чтобы окончательно выдвинуться, он рассчитывает снискать окончательно благосклонность Паоли своим памфлетом «Письмо к Бутафоко» и своей «Историей Корсики». Этими двумя публикациями он утвердится в таком положении при Генерале, что станет необходимым человеком; он окружит его Жозефом, который будет его советником по гражданским делам, и Люсьеном, который будет служить ему личным секретарем. Он поглотит Паоли на пользу Бонапартам.

С этой уверенностью он снова уезжает в свой полк (конец января 1791 года), увозя Луи. Его отпуск истек три с половиной месяца назад, и ему грозит потерять сразу и офицерское звание, и жалованье. На это жалованье он рассчитывает, чтобы жить самому и содержать брата; но мысль об отставке не мешает ему взять на себя Луи, как не побудила уехать вовремя. Свои, их интересы и нужды — прежде всего. Тяжелую миссию берет он на себя — воспитание и содержание двенадцатилетнего ребенка; но семья не может платить за его пансион в коллеже, стипендии, некогда предназначенные молодым дворянам в училищах, отменены; в Аяччо нет средств обучения. Наполеон не колеблется: он станет наставником своего маленького брата. И, оказавшись в Осоне, уладив вопрос о своем опоздании, какой материнской нежностью, какой горделивой привязанностью окружает он это существо, которое теперь может назвать своим; ибо он кормит его из собственного содержания, и, отказывая себе во всех маленьких удовольствиях, делающих сносной гарнизонную жизнь, дает ему кров, одежду и пропитание. Как он оставляет, говоря о нем, свою серьезную физиономию, свой задумчивый вид, свои высокомерные манеры! «Луи написал пять или шесть писем, — говорит он Жозефу, — не знаю, что он там лепечет. Он усердно учится, учится писать по-французски; я преподаю ему математику и географию; он читает историю. Из него выйдет отличный малый. — Все женщины здешних мест в него влюблены. Он приобрел маленький французский тон, опрятный, проворный; он входит в общество, кланяется с изяществом, задает принятые вопросы с серьезностью и достоинством тридцатилетнего. Мне нетрудно видеть, что он станет лучшим из нас четверых. Правда, никто из нас не получил такого хорошего воспитания. Ты, быть может, найдешь его успехи в письме не слишком быстрыми, но вспомни, что до сих пор его учитель научил его лишь чинить перья и писать крупно. Ты будешь более доволен его правописанием. Это прелестный малый, трудолюбивый как по склонности, так и из самолюбия, и притом полный чувства. Это человек сорока лет, обладающий его прилежанием и рассудительностью. Ему недостает лишь приобретенного».

Не правда ли, это нота нежности, которой не ожидаешь, нота, показывающая в двадцатидвухлетнем Наполеоне вполне развившееся отцовское чувство, инстинкт воспитателя, способность руководить, присоединяющаяся к его властному характеру, но с таким мягким и милым оттенком нежности, с таким исканием оправданий для своего маленького ученика, с такой готовностью довольствоваться, каких обыкновенно не встретишь в его натуре? Луи нравится ему тем больше, что он чувствует его — тогда — более совершенно покорным: он счастлив видеть, что тот приобретает светские привычки, которых у него самого нет, и находить в нем ту серьезность, которая кажется ему у ребенка признаком высшей натуры. Он рассчитывает сделать из него свой шедевр, шедевр семьи, и уже теперь возлагает на него как бы надежду на грядущее.

Можно ли подумать, что он обманывается насчет господина Луи и видит его в слишком розовом свете? Ум в таком возрасте едва ли заметен кому-либо, кроме учителей; но о сердце позволяют судить некоторые фразы: и разве не мило это в письме Луи к Жозефу: «Вам стоит сказать одно слово — и я останусь; вам стоит сказать противоположное — и я приеду. Наконец, вы не должны не знать, что после Наполеоне вы тот, кого я люблю и лелею больше всех». И эта фраза, где проявляется среди нужды, в которой он живет год спустя на Корсике, вся прелесть щедрой и дарящей натуры: «Я дарю вам мои два шейных платка, которые оставил мне Наполеоне. Я пришлю их оба из Уччани, потому что они там с нашим бельем. Так напишите маме, чтобы она больше не брала ваши шейные платки; но не говорите ей, что я их вам послал». Разве не достаточно этих скромных подробностей о белье, чтобы увидеть в них сердечные деликатности, почти женственные, которые добавляют необходимую черту к милому и открытому портрету, нарисованному Наполеоном с этого славного ребенка? Поистине, зрелище, которое не следует упускать в этой жизни, давшей столько и столь великолепных зрелищ: оба брата, работающие бок о бок в своей бедной меблированной комнате, младший, погруженный в математику, которой почти не понимает, или старающийся переписать какой-нибудь красивый образец письма, старший, поочередно охватывающий религию, политику, историю и набрасывающий свою речь для Лионской академии, которую младший переписывает своим лучшим почерком. В течение этих восьми месяцев — ни мгновения усталости или нетерпения, ни одной слабости ни в поведении, ни в надзоре со стороны Наполеона. Он живет как самый строгий монах, и сила его мысли оттого растет, как и мощь его честолюбия, как и его способность к привязанности, всецело сосредоточенная на этом ребенке.

По возвращении на Корсику в октябре 1791 года Наполеон обнаруживает, что ни одна из его мечтаний не сбылась: оружие, на которое он рассчитывал, обратилось против него. Паоли не одобрил «Письмо к Маттео Бутафоко»; он отказался предоставить документы по истории Корсики и придать этой публикации тот полуофициальный характер, который засвидетельствовал бы Наполеона как его панегириста и истолкователя его политических идей. Он, казалось, сделал уступку Жозефу,