Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

над мужчиной, проявляющемся не в женской сфере, а в той, которую тогда еще называли предназначенной мужчине. С опущенными глазами, короткими реверансами, бесцветным голосом, в ней нет лукавства, говорит Наполеон, привыкший в семье видеть такую женщину, как Паолетта, не находя иного предмета сравнения с Марианной и удивляясь, что пятнадцать лет одной так не похожи на двенадцать лет другой. Конечно, это совсем иное: та рождена нравиться мужчинам, привлекать их, обольщать, брать их и, живая или мертвая, вдыхать им желание до мозга костей. Она являет одно из тех лиц человечества, которые заставляют верить, что среди предков людей были боги. И она настолько женщина, что думает лишь о том, как подчеркнуть свою красоту и украсить свою миловидность, — вся она в этих словах Наполеона к Жозефу: «Посылаю тебе листок из „Журнала мод“: это, должно быть, для Паолетты». И разве не видишь ее в высокой темной комнате уччанийского дома, разглядывающей раскрашенную картинку, которой уже три года, и старающейся сделаться похожей на парижских дам, перекраивая на свой лад бедное маленькое платьице из льняного холста, что выткала ее мать?

Четыре месяца, проведенные Наполеоном в Париже (28 мая — ноябрь 1792 года), заняты не только хлопотами о своих делах или визитами к Марианне: их наполняет, их делает решающими в его карьере размышление, которое он ведет сам с собой и которое освещается зрелищем великих революционных дней, 20 июня и 10 августа; размышление чрезвычайно важное, поскольку речь идет о том, останется ли он корсиканцем с Паоли или станет французом с Революцией. От решения, которое он примет, зависит не только его собственная участь, но и участь всех его близких: поэтому он с тщательной подробностью взвешивает все за и против, и можно в известной мере восстановить различные впечатления, получаемые его мыслью.

В начале своего пребывания он еще всецело корсиканец; он остановился в меблированных комнатах, где живут корсиканские депутаты Законодательного собрания; он слышит разговоры только о Корсике и Паоли. Его внимание, слишком долго поглощенное единственно событиями, в которых он на Корсике так деятельно участвовал, должно вновь собраться, чтобы он приобрел ясный взгляд на положение во Франции и на выгоды, которые оно может ему доставить. Нужно, чтобы он вышел из этой провинциальной среды, бывал у новых людей, учился на событиях.

На Корсике для него и его близких какое положение и какое будущее? Может ли он там встать позади тех, кто держится единственно за свою независимость, свои старые обычаи и древние нравы? Может ли он довольствоваться посредственными местами, которые они ему оставят, и даже если допустить, что во многом его взгляды не побуждают его восставать и против этих людей, и против их принципов, может ли он довольствоваться тем, чтобы вечно быть отодвинутым на второй план? Дадут ли ему даже это? Чем более Бонапарты представляются паолистам умными и способными, чем более они стараются, чем более суетятся, тем более становятся подозрительными: их отец-перебежчик, их континентальное воспитание, их либеральные мнения, их приверженность, через Феша, конституционной Церкви, их покупки национальных имуществ — все, что они есть и чем хотят быть, ибо метят высоко, — все делает их подозрительными в глазах непримиримых. Они не из тех, кто, как Поццо, с самого начала отдался Паоли и разделяет все страсти, все ненависти, все ссоры Баббо. Они, правда, пытались окружить его, но, во-первых, места были заняты, во-вторых, сами они были недостаточно гибки. При первой же встрече Паоли почувствовал презрение Наполеона к своим военным талантам: этого не прощают. А затем Бонапарты не подчиняются: они хотят быть сами по себе, обладают инициативой и доказали это. Это не нравится ни диктаторам, даже одряхлевшим, ни собраниям, ни республикам. Итак, в корсиканской партии — никакого будущего: Бонапарты, стало быть, отброшены во французскую партию; она тогда немногого стоит: это не то, что наиболее уважаемо, не то, что наиболее богато, не то, что наиболее влиятельно. Если не считать нескольких офицеров, служащих в армии и не сохранивших в стране никакого влияния, это люди, подобные Саличети и Арене, из посредственных семей, с сомнительной репутацией, ловкие, конечно, но союз с которыми есть компрометация. Однако именно с ними Наполеон должен идти, если останется на Корсике; между тем столкновение между паолистами и французами почти неизбежно, и если французы не получат поддержки нескольких полков, их поражение несомненно.

Не должен ли Наполеон скорее остаться во Франции, где у него есть прочное положение и возможности продвижения, каких он не находит в своей стране? Повсюду одни и те же пружины производят одни и те же следствия: теперь это ему ясно; зачем же тогда упорствовать на этой посредственной сцене Аяччо, когда он может завоевать сцену, достойную его? Издали актеры казались ему выше его роста; вблизи он видит их такими, каковы они есть, — ниже его. Средства, которые он применял на Корсике, те же, что употребляются здесь для успеха, и разве успех, доставляющий временное преобладание в окружном городе, можно сравнить с тем, который обеспечивает тому, кто сумеет взять верх, управление Францией и тем самым владычество над миром? День за днем, час за часом можно проследить работу, совершающуюся в его уме. Немаловажный элемент для его решения — восстановление в артиллерии, производство в капитаны: ибо он солдат, он чувствует, объявляет и утверждает себя таковым, имеет желание и волю показать себя. А кто солдат душой, кто солдат по ремеслу, как Бонапарт, тот допускает войну лишь с настоящими солдатами, кадровыми солдатами под своим началом. На Корсике все, что было бы возможно, — это повстанческая война, война постов и уловок, без всего, что напоминало бы великие операции, которыми мечтает руководить всякий молодой офицер, и с крестьянами, которые действуют на свой счет, совещаются и рассуждают, прежде чем повиноваться, не имеют ничего общего с теми пешками, которые двигают по своему усмотрению на шахматной доске битвы.

Конечно, — но если он останется во Франции, что станет с семьей? Разве не придется заново начинать всю работу по устройству братьев, если только Жозеф, приехав депутатом в Конвент, не окажется тем самым вне конкуренции? Имеет ли он право внезапно бросить людей, которые избрали его своим вождем, доверились ему, составляют его партию, и, под страхом серьезно скомпрометировать своих, не должен ли он передать командование своим батальоном кому-либо из