Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

лети, не теряй ни минуты. Если смерть остановит тебя в пути, ты не узнаешь наслаждений жизни — наслаждений нежной признательности, почтительного уважения, искренней дружбы… Это Наполеон говорит так в своей речи в Лионской академии, и это именно те впечатления, которые он испытал, когда впервые обнял мать, брата Жозефа, Луи, который при его отъезде только что родился, и трех маленьких существ, родившихся за время его пребывания во Франции: Марию-Паолетту, Марию-Нунциату и Жерома. Двое старших — Полетта и Луи — сразу завладевают его сердцем: первая — уже столь хорошенькая в раннем детстве, что обольщает всякого, кто ее видит, и столь живая, веселая, шаловливая, вся во власти выдумок, насмешек, проказ, которым ее миловидность придает еще больше забавности. Как ни считает он себя серьезным, как ни взрослый он юноша, как ни офицер, у Наполеона есть запас детства, который, сжатый изгнанием, заточением в коллеже и училище, подавленный его волей казаться мужчиной и не давать видеть себя иначе, вырывается, едва приоткрывается клапан, — в играх, смехе, шалостях. Поэтому в строгой близости он навсегда останется молодым, молодостью иногда утомительной для людей, которых он будет любить больше всего, — особенно для своих двух жен.

По отношению к Луи он снова надевает серьезную маску, ибо уже тогда имеет о нем свои соображения и хочет учить его, сделать из него своего ученика, а для этого нужно уважение, тогда как с Полеттой он забавляется. С Жозефом он рассуждает и размышляет. Это долгие беседы, прогулки по берегу моря, бесконечные рассуждения о будущем Корсики, об их общем будущем, о литературе, политике и философии. Уже в этом непрерывном соприкосновении, в этом постоянном обмене мыслями их взгляды, их формирование, их склонности обозначаются, и почти можно судить, куда они их приведут.

У Жозефа есть уравновешенность и здравый смысл; он не лишен образованности, хотя провел лишь пять лет в Отёнском коллеже и с шестнадцати лет предоставлен самому себе. Он правильно пишет по-французски и чисто говорит по-итальянски. В его речи или письме нет яркости, в беседе — острот, и его шутки тяжелы; но он размышляет, умеет молчать и ставит себе цели, к которым стремится с терпеливым упорством. Он верен в дружбе, приятен в общении и проявляет уступчивость к тем, кто ему по нраву, доходящую до слабости. Его действительные качества — более сердечные, нежели умственные — испорчены тщеславием, которое кажется несогласным с современными политическими теориями, им самим исповедуемыми, но объясняется одновременно его атавизмом и воспитанием, расой, из которой он вышел, и средой, в которой живет. Теории континентальны; они лишь слегка коснулись Жозефа, не проникли в него; он о них говорит, он, быть может, верит, что их применяет; но он остается корсиканцем и переносит все идеи, имеющие хождение во Франции, согласно тому методу, который ему свойствен. Совершенно серьезно считая себя в восемнадцать лет главой и руководителем семьи; принятый и признанный таковым всеми, малыми и большими; убежденный не только в важности, которую получает от своих обязанностей, но и в превосходстве, которое дает ему его происхождение, он каким-то инстинктом приводится к тому, чтобы все в семье относить к себе и смотреть на братьев как на работников, обязанных трудиться для его благополучия. В самом деле, благополучие главы семьи есть благополучие семьи, как, в ином смысле, благополучие главы клана есть благополучие клана. Он глава — этого достаточно. Поэтому он довольно охотно полагается на других и избегает нарушать свою безмятежность заботами, которые считает бесполезными. Он вял, ленив, нисколько не торопится. Он убежден, что без всяких движений и усилий с его стороны все должно прийти ему в руки, — и все приходит. Он не упускает ни от кого из младших — кроме Наполеона — внешних знаков уважения и требует, чтобы они говорили ему «вы», тогда как сам говорит им «ты». Со своими сестрами он обращается с той высокомерной манерой, которую применял бы не нежный отец, а суровый дед, говорящий сентенциями, чьи уроки выслушивают. Ему нравится, как он сам рассказывает, играть в сеньора, объезжать верхом рядом со своей теткой Паравичини земли, которые принадлежат или могут принадлежать семье, представляться прежним клиентам отца, пробовать себя в роли главы клана, но в почетном, так сказать, качестве, без денег на содержание преданных людей, без влияния, чтобы покровительствовать верным, без деятельности, чтобы их сплачивать, без политического пыла, чтобы разжигать их усердие, — кажется, ни для чего, кроме получения комплиментов и тех знаков почета, которые производят шум и дым. Он придает чрезвычайное значение древности своего рода, престижу своего происхождения, союзам, которые его Дом заключал с первыми семьями острова. Если его послушать, лишь от него зависит получить ордена и ленты; государи Тосканы почтены принимать его при своем дворе, а путешествующие кардиналы избирают его спутником по своему выбору. Почти все это происходит в его воображении, но нельзя поверить, что ему недостает искренности. Он, по-видимому, желает величия с таким простодушием, что ему достаточно испросить его, чтобы считать приобретенным, и перечислить свои титулы в прошении, чтобы они стали несомненными. Точно так же он не сомневается, что получит всякую должность, которой возжелает. Поэтому, как только с введением выборности откроется эра выборов, он, несмотря на свой юный возраст, станет вечным кандидатом на все должности, каковы бы они ни были, всегда уверенный в успехе и всегда обреченный на поражение.

Его корсиканский патриотизм, гораздо менее пылкий, чем у Наполеона, удовольствовался бы тем, чтобы на острове все должности административные, судейские и финансовые — оплачиваемые Францией — были закреплены за местными уроженцами и чтобы из этих должностей он получил те, что приносят больше всего чести и выгоды. Хотя он не достиг возраста, с которого на континенте можно быть назначенным на малейшую должность, хотя он не получил во Франции ученых степеней и лишь собирается сдать в Пизе, не посещая университетских курсов, экзамены, которые кажутся снисходительными, он тем не менее, еще не имея дипломов, считает себя способным ко всякой должности и полагает несправедливостью, что его не назначают хоть на что-нибудь. Впрочем, не имея в то время точной цели, его честолюбие, сколь ни велико оно, не деятельно: оно ограничивается мечтой и почти удовлетворяется вымыслами.

Что до политических и философских доктрин, он вынес из своего чтения отвращение к войне, общий оттенок сентиментального гуманизма; он расположен принимать, если