Меч и лира - Евгений Иванович Осетров

пути принялся А. Н. Толстой, считавший, что народную сказку надо не пересказывать, а выявлять в ней подлинность, то есть выбирать то, что дает читателю всю полноту народно-поэтической культуры. Правило, поставленное перед собой Исаковским, его целевая задача была в том, чтобы обрабатывать песни с величайшей осторожностью и бережностью, а также чтобы обработка как бы и вовсе не была заметной. Поэт считал, что и по содержанию, и по всем своим изобразительным средствам — словом, по всей своей сути песня должна остаться прежней, но все же ее словесная ткань должна была стать более четкой, более совершенной, и чтобы она как можно больше походила на стихи, написанные классическим размером. Бережный подход к народному слову значил, конечно, многое. Но к этой бережности Исаковский добавил и другое. Рассказывая в песне о том, как на дочку «прогневался батюшка родной», о том, что ее отец «с горькою судьбиной навсегда связал», поэт не просто пересказывал привычный сюжет, а думал о судьбе своей землячки Христины, «лесной царевны», покинувшей по воле мачехи свое лесное царство, познавшей нелегкую женскую долю. Исаковский даже вспоминал уже на закате дней своих, что думать о судьбе Христины ему всегда было больно, что его доброй знакомой, как она сама говорила, выпало такое «плохо, что плоше уж и придумать нельзя».　

Токи живой жизни всегда пронизывали творчество Исаковского, спасая его от нарочитости и стилизации, которой грешили, да и грешат ныне те, для кого народное творчество — лишь книжный груз.　

Едва ли кто думал так много, как Исаковский, о поэзии обычных слов. Поэтому-то они — привычные, даже примелькавшиеся — и достигают в его стихах такой силы и выразительности. Не уставал поэт размышлять и о том, что в языке заложены огромные　возможности, надо только уметь распоряжаться по-хозяйски языковым материалом, употреблять его там, где он больше всего подходит, приобретает наибольшую смысловую нагрузку. Живо чувствовал Исаковский былое и новь слова, сопоставлял их, стараясь понять и вникнуть в то, как происходит обогащение смысла или, наоборот, его исчезновение. Об этом поэт рассказывал:　

— Я записывал народные песни и частушки, находя в них очень много интересного в языковом и поэтическом отношении материала. В частности, я сравнивал язык старинных народных песен с языком частушек, как известно, возникших в народе уже значительно позже. Я любил слушать простые деревенские рассказы о разных случаях и событиях и, слушая, записывал особо понравившиеся мне фразы и словечки… Я брал, скажем, слово «дождь». Мы, конечно, все знаем его и понимаем, что оно значит. Но смотрите — какие различные оттенки может приобрести смысл слова «дождь», если это слово сочетать с другими словами: «дождь моросит», «дождь идет», «дождь хлещет», «дождь льет как из ведра», «дождь промочил меня до костей»… Характер слова «дождь» в зависимости от глаголов все время меняется, хотя само слово остается неизменным.　

Все эти соображения необыкновенно важны и серьезны сами по себе. Мне только хочется сопоставить размышления Исаковского о слове и словах с теми речевыми богатствами, которые заключаются в языке наших классиков — от Пушкина до Бунина. Когда, например, листаешь четырехтомный словарь языка Пушкина, то видишь, как поучительно для нас автор «Бориса Годунова» и «Полтавы» использовал смысловые и звуковые оттенки и значения, заложенные в одном слове, ставя его в сочетание с другими, высветляя　богатства, находящиеся нередко в затемненной глубине, куда нелегко заглянуть невооруженным глазом. В этом смысле Исаковский, как и Твардовский, шел путем, указанным в свое время Пушкиным.　

Исаковский щедро делился опытом работы над стихом, приоткрывая тайное тайн, приглашая нас в свою «творческую лабораторию», знакомя нас с законами мастерства. Делал все это он просто, без ложной многозначительности, не надевая на себя «колпак колдуна». Беседуя со школьниками, он рассказывал, что литературная умелость никогда не приходит сама, а требует очень большой работы:　

— Многие из вас, вероятно, знают мои стихи «Летят перелетные птицы», которые положены на музыку. Когда вы читаете их или поете, то смысл слов вряд ли вызывает у вас какое-либо сомнение. Каждое слово, как я думаю, стоит на своем месте и выражает именно то, что должно выражать. И может создаться такое впечатление, что все обстояло крайне просто: сел я за стол и сразу же написал эти стихи. Ведь слова в них самые обыкновенные, и ходить за ними далеко не надо. Но это совсем не так. Слова-то обыкновенные, но из всего обилия слов, имеющихся в русском языке, надо выбирать только те, которые необходимы в данном случае, которые наиболее полно выражают идею произведения, то есть его основную мысль. А такие слова не приходят сразу, их надо искать, выбирать. И на поиски их иногда приходится тратить очень много времени, приходится многократно переделывать написанное, пробуя то один, то другой вариант. И нет ничего удивительного в том, что и короткие стихи в иных случаях пишутся по целым неделям или даже больше.　

Как видим, Исаковский не сообщает ничего особенного, вроде все это мы давно знаем. Но в том-то　и дело, что простые истины усваиваются труднее всего, мимо них легко пройти, ища чего-то необычного, поражающего воображение. Приходя на квартиру к Михаилу Васильевичу или встречаясь с ним на его даче во Внукове, я обращал внимание на то, что поэт часто держал у себя на столе большую книгу — академическое издание русской грамматики. Заметив мое удивление, Михаил Васильевич пояснил, что любит заглянуть в отдельные разделы грамматики, обогащая, уточняя, углубляя свои представления о механике слова, о внутренних его двигателях, о том, как это «сделано». Редкое для поэта стремление к углубленной научной точности, особенно, если мы вспомним о том, что вся лирика Исаковского предельно эмоциональна, что ей начисто чужд всякий рационализм, которым грешат многие, забывающие нередко заглянуть в правила родного языка.　

Теория и практика жили в творческой работе Исаковского неразделимо. Своим лучшим стихотворением он считал «Враги сожгли родную хату», и это действительно так. Поэту удалось высказать в элегии то, что жило в душе всего народа. Но рядом существуют и другие стихи, которые также принадлежат к лучшим образцам послевоенной лирики. В сорок пятом, после поездки по смоленским сожженным селам, побывав в разоренной Глотовке, на своей родине, Исаковский написал поразительные своей почти пушкинской печали стихи: