Меч и лира - Евгений Иванович Осетров
Исаковскому была суждена судьба патриарха, основателя «смоленской поэтической школы». Александр Твардовский, выступая на вечере, посвященном семидесятилетию автора «Катюши», говорил о нем как о своем учителе и верном — на всю жизнь — друге. Рыленков получил первую серьезную литературную помощь со стороны Михаила Васильевича, а их дальнейшая дружба продолжалась до кончины Николая Ивановича. Примечательно, что Максим Горький, поразительно чуткий к талантам, еще находясь в Италии, обратил внимание на книгу молодого Исаковского «Провода в соломе» (1927 год) и горячо поддержал молодого, тогда еще почти неизвестного поэта в печати. Горький много размышлял о фольклоре как первоисточнике литературы, и неудивительно, что его заинтересовал автор, сочетавший простоту народного творчества с непосредственным обращением к современности. В своей рецензии Горький писал об Исаковском: «Стихи у него простые, хорошие, очень волнуют своей искренностью… Страдаю пристрастием к стихам, простая форма которых насыщена ценным содержанием». Последняя оговорка Горького о «пристрастии» кажется нам сейчас несколько странной. Но вспомним, что в двадцатых годах, да и позднее, на фольклор велись ожесточенные нападки. Вульгарные социологи всех мастей и оттенков объявляли народное творчество консервативной художественной культурой, которую надо предать забвению, как наследие ушедшего. Не случайно в знаменитом выступлении на Первом съезде советских писателей в 1934 году Горький так много внимания уделил фольклору, его мотивам и образам. Нельзя также не обратить внимание и на то, что Горький верно уловил отличие, новизну Исаковского от его даровитых предшественников, среди которых были славные имена: «Михаил Исаковский не деревенский, а тот новый человек, который знает, что город и деревня — две силы, которые отдельно одна от другой существовать не могут…»
Горький правильно подсказал поэту путь, который следовало выбирать. В начале тридцатых годов Исаковский стоял на самом пороге большого пути и должен был сделать первые шаги к тому, чтобы его поэтическое слово с одинаковой силой зазвучало и на деревенской околице, и у проходной большого завода, и на сельской вечеринке, и на концерте в столичном клубе. С середины тридцатых годов все знали его «Любушку» («Понапрасну травушка измята»), «Провожание» («Дайте в руки мне гармонь»), «На горе белым-бела»…
Крупной удачей Исаковского, на мой взгляд, следует считать стихотворение «Спой мне, спой, Прокошина…», проникнутое трепетной любовью к родной стороне. С самого начала войны голос Исаковского зазвучал над всей страной. Вот стихотворная зарисовка сорок первого года:
У выжженной врагами деревушки,
Где только трубы черные торчат,
Как смертный суд, стоят литые пушки,
Хотя они пока еще молчат.
Но час придет, но этот час настанет,
И враг падет в смятенье и тоске,
Когда они над грозным полем брани
Заговорят на русском языке.
Пелась не только «Катюша». Народное ополчение шло по Москве со словами Исаковского: «До свиданья, города и хаты…»
Простота в искусстве — сложное, самое непростое понятие. Она далека от простоватости, как далеко искусство от ремесленничества. Недаром народ метко говорит — иная простота хуже воровства. Организация стиха Исаковского всегда была предельно открыта. Все перед глазами. Только канонические, давным-давно устоявшиеся размеры, привычная лексика… Вся образная система внешне предельно скромна. Но знатоки понимают, что простота Исаковского — простота многозначной и пространственной сложности; она сродни белому цвету, вбирающему в себя, как известно, все цвета радуги. Попробуйте подделаться под эту простоту — ох как трудно, легче, право, заняться изощреннейшей версификацией, что, кстати говоря, и делают многие. Казалось бы, что трудного в былинной поэтике. Взялся маститый автор за былинный стих и обработку-пересказ давних сюжетов — и что получилось? Стилизация, которая отличается от подлинного творчества, как цветок, расцветший на лугу, от бумажного собрата.
Слово Исаковского светится песенностью, душевностью, емкостью, ясностью и скромностью. Оно быстро доходит до сердца, становится вашим другом, поселяется в душе, и с ним не хочется расставаться. Оно — музыкально, красочно, в нем есть ощущение родниковой свежести. Перечитывая строфы, вышедшие из-под пера Исаковского в различные годы, отмечаешь, что поэту — по черточкам, штрихам, метко увиденным приметам — удалось создать народный лирический характер. Не случайно многие его стихотворения ведутся от имени лирической героини, обычно простой женщины — Любушки, Катюши, Маруси, — говорящей мягкие и душевные слова.
Поэтика Исаковского, Твардовского и Рыленкова родственна, но у каждого из них есть свои отличия, делающие каждого совершенно самостоятельным поэтическим светилом. Исаковский, как я уже сказал, воплотил в стихах лирический характер современного героя. Твардовский — создатель эпоса народной жизни двадцатого столетия. Пейзаж Рыленкова — воспроизведение обстановки, в которой живут и действуют его персонажи — люди необычайно привлекательных душевных качеств.
Для понимания художника всегда необыкновенно важно уяснить его взаимоотношения с языком, устной речью, народным творчеством. В подходе к слову сказывается все. Судьба благоприятствовала Исаковскому, родившемуся в песенном смоленском крае, где скрещивались русские и белорусские влияния, где старинные свадебные напевы соседствовали с былинами, сатирическими сказками, анекдотами о глупцах… Речевой дар родной стороны, полученный от предков, Исаковский не растратил на пустяки, а, наоборот, наполнил дедову и родительскую суму словами-самоцветами. Выучившись грамоте, он не только с удовольствием и наслаждением читал и перечитывал Пушкина, Некрасова, Кольцова, Никитина, Сурикова, Дрожжина, но и не расставался со сборниками песен, сказок, пословиц, поговорок, загадок. Уже будучи известным и прославленным поэтом, он взялся в середине тридцатых годов за обработку старинных народных песен. Эта работа была сродни той, за которую в конце жизненного