Зимние странники - Тоби Клементс

Кэтрин качает головой. Фурнье может быть подкупающе обаятельным, признает она.

– Вас послали сопроводить меня в Мартон-Холл? – спрашивает лекарь.

Такого поручения им не давали, но это не важно. На Фурнье новый плащ цвета гасконского вина и облегающая шапочка, подбитая мехом. Он заметно преуспел в делах с тех пор, как Кэтрин видела его последний раз, и у него появился новый помощник – тоже долговязый юнец с тощими ногами, но зато с целыми ушами. Кэтрин глубже убирает под шапочку свое ополовиненное ухо.

Третий всадник – угрюмый телохранитель. Сутулясь в седле, он закатывает глаза, когда они возвращаются по дороге к дому сэра Джона. Фурнье продолжает свою речь, которую он, вероятно, начал еще в Линкольне.

– Больной стремится излечиться, верно? И ради этого он согласится на что угодно. Однако стоит ему поправить здоровье, он уже и не думает про свои немощи и забывает про обязательство заплатить за исцеление. А у лекаря, разумеется, другая цель – получить деньги. Посему он должен требовать, чтобы за его услуги заплатили вперед. Он не должен довольствоваться обещаниями или посулами пациента, что тот отблагодарит его после того, как лечение возымеет свое действие. Понимаете, да?

Они минуют поле, где по-прежнему трудятся землепашец с сыном, плугом переворачивая пласты блестящей черной земли. Чайки прогнали скворцов и теперь кружат над полем, вопя, как души грешников в преисподней. Впереди по дороге идет пожилая женщина, которой помогала Кэтрин. Она уже набрала ежевики и с полной корзиной возвращается домой.

– Это всё земли сэра Джона Фейкенгема? – любопытствует Фурнье.

– Насколько видит взор, – кивает Томас.

Значит, Фурнье за свои услуги запросит в пять раз больше, заключает Кэтрин, снова изумляясь наивности Томаса.

Во дворе замка Уолтер сидит на ступеньке, точит нож. Он поднимает на них глаза и опять принимается за работу, не сказав ни слова.

– И вам доброго дня, – приветствует его Фурнье.

В дверях их встречает жена Джеффри – тетушка Попэм, и Фурнье просит ее согреть вина.

– Для питья или для промывки инструментов? – уточняет Кэтрин.

Фурнье не удостаивает ее ответом, и она ведет его наверх, в покои сэра Джона. Тот лежит на кровати, пьет вино из оловянной чаши. Рядом развалились две белые гончие – довольно безобразные твари, – и все трое обращают на Фурнье испуганные воспаленные глаза.

– Доброго вам дня, господин доктор, – тихо произносит сэр Джон, едва шевеля бескровными губами. – Уже время пришло?

Бледный как полотно, он больше похож на мертвого, чем на живого. Сэр Джон предпринимает попытку сесть в постели и отставить в сторону чашу, но нестерпимая боль вынуждает его снова лечь.

– Пришло, сэр Джон. – Фурнье присаживается на кровать и забирает у больного чашу. – Как ваша фистула?

Сэр Джонс зажмуривается. Из глаза выкатывается слеза.

– Ходить не могу, – жалуется он. – Справлять нужду тоже. Кашлять и то больно.

– Как я и думал, – кивает Фурнье. – Нарушен баланс гуморов.

Кэтрин тяжело вздыхает. Фурнье поворачивается к ней.

– Ты что-то новенькое хочешь сказать?

– Нет, – отвечает она. – Только то, что немощь сэра Джона вызвана не нарушением баланса гуморов, а язвой в заднем месте.

Фурнье встает.

– Опять за свое?

Он трогает рукоятку ножа у себя на поясе. Ишь какой храбрый сегодня, думает она, вспоминая, как в прошлый раз он испугался полэкса. Сэр Джон обессиленно поднимает руку и снова роняет ее на постель.

– Оставь нас, Кит, – бормочет он. – Пусть лекарь делает свое дело.

Напоследок взглянув на Фурнье, Кэтрин покидает комнату и спускается во двор, где ее ждет Томас.

– Кровопускание – это сущее варварство, – возмущается она. – Такая же дикость, как вера в исцеляющую силу старых костей, коими торговал продавец индульгенций.

– Я все думаю о нем, – признается Томас. – И о его книге. По-твоему, его родные знают, почему он так ею дорожил? Он упоминал, что у него был сын. Тот умер, но, может быть, жива жена?

Из верхнего окна до них доносится сдавленный вскрик. Оба поднимают головы.

– Долго он здесь пробудет? – спрашивает Томас.

– Неделю? – предполагает Кэтрин. – Должен ведь убедиться, что его пациент выжил, хотя бы для того, чтобы получить плату за свои труды.

– Тогда, может, давай пока посетим Линкольн, чтоб меньше его видеть?

Кэтрин смеется. Томас ужасно трогателен в своем нехитром лукавстве.

– Надеешься встретить Райвена на рыночной площади? Или на церковном дворе? А может, в харчевне?

Он бросает на нее взгляд исподлобья. Потом тоже улыбается. Они весело смотрят друг на друга и тут же оба отводят глаза. На следующее утро, едва небо окрашивает розовая заря, они пускаются в дорогу – Томас на своем коне, Кэтрин на маленьком гнедом пони. Она от природы не наездница, чувствует себя неловко, сидя в седле с раздвинутыми ногами, и знает, что рядом с Томасом больше похожа на его слугу. Но у пони кроткий нрав, он часто предвосхищает ее команды, и Кэтрин относится к нему с любовью.

К тому времени, когда встает солнце, впереди уже виднеется Линкольн. Шпиль собора на фоне болотистой равнины кажется еще выше. Все утро, что они в пути, солнце светит им в лица. Пока они едут под стенами замка, сложенного из светлого камня, и въезжают в старую арку, соборный колокол призывает на службу шестого часа[84].

Они останавливаются, глядя на собор. Невероятно огромный, будто неземной, он не поддается их разумению; есть в нем даже что-то пугающее. В конце концов, устав от созерцания такой махины, они отворачиваются от собора и привязывают лошадей, поручив их заботам мальчишки: дают ему монету, чтобы он напоил животных. Потом останавливаются на тенистой улочке близ собора, чтобы выпить пенистого эля с привкусом боярышника и ежевики и подкрепиться горячим блюдом из стручкового гороха в сливочном масле. В вязком, как мед, воздухе жужжат мухи. Неподалеку книготорговец разложил на прилавке свой товар. Томас не в силах удержаться от соблазна.

Убеленный сединами бородатый торговец одет в соответствии с законами о роскоши[85]; ленты его койфа[86] свисают на грудь. Он начинает показывать Томасу более дешевый товар. Протягивает ему то одну книгу, то другую, на все лады восхваляя достоинства миниатюр. Рука Томаса сама собой тянется к кожаному переплету одного из более дорогих манускриптов. Он открывает его, и книготорговец одобрительно цокает языком.

– Problemata Aristotelis[87], – кивает он. – На французском языке. Вижу, вы, молодой человек, понимаете толк в книгах.

Последнюю фразу книготорговец произносит как вопрос, глядя на грубые башмаки Томаса и его одежду из домотканого сукна.

– Вы знаете, кто изготовитель? – любопытствует Томас.

– Увы, нет, – признается книготорговец. – Мне лишь