Диггер - Александр Науменко

***

Обратный путь с Мартыновым оказался другим. Не легче, не тяжелее, но другим. Мартынов умел то, чего не умел Жила. Работать с людьми как с коллективом. Не командовать, а вести. Не приказывать, а организовывать. Когда старуха падала, Мартынов оказывался рядом раньше всех, поднимал, ставил на ноги, говорил что-то короткое, бодрое, и старуха шла дальше. Когда ребёнок начинал плакать, Мартынов присаживался на корточки, смотрел ребёнку в глаза и говорил что-то, от чего ребёнок замолкал. Когда мужик из колонны начинал ворчать, что устал, что хватит, что сил нет, Мартынов подходил, клал руку на плечо и говорил тихо, так, чтобы слышал только ворчун, и ворчун замолкал и шёл.

Жила наблюдал. Не восхищался, не завидовал. Просто отмечал, что вот так работает профессиональный спасатель. Вот так выглядит человек, обученный вытаскивать людей из завалов, пожаров, наводнений. Не мускулами, не оружием, а голосом, взглядом и присутствием.

«Нагорная» станция по-прежнему пуста. Прошли быстро. В коллекторе Мартынов впервые запнулся. Узкий проход, низкий потолок, вода по колено. Он привык к открытым пространствам, к завалам из кирпича и бетона, но не к подземным кишкам.

— Тесновато, — пробормотал он, протискиваясь между трубами.

— Это ещё просторный участок, — отозвался Жила с лёгкой усмешкой, скрытой во мраке.

— Спасибо, утешил.

Они вышли к вентшахте. Транспорт ждал. Люди поднялись по скобам, выбрались, погрузились. Мартынов последним, после Крота. Выбравшись из люка, он выпрямился, вдохнул морозный воздух и посмотрел на небо.

— Серое, — произнёс он.

— Угу, — ответил Жила.

— Но небо.

— Угу.

Мартынов повернулся к нему.

— Жилин. Я пойду с тобой обратно. Послезавтра.

— Зачем? Ты своё дело сделал. Привёл людей, организовал группу. Оставайся наверху.

— Там ещё восемьдесят человек. Половина лежачих. Они меня знают. Доверяют. Без меня психанут, когда начнёте поднимать на носилках.

— Мы справимся.

— Не сомневаюсь. Но со мной справитесь быстрее.

Жила посмотрел на него. Мартынов стоял, красный от мороза и ветра, с залысиной, блестящей от конденсата, с расстёгнутой курткой, как всегда. Уверенный, спокойный, несгибаемый. Из тех мужиков, которых ломает только смерть, а до смерти они стоят.

— Ладно, — кивнул Жила. — Послезавтра. В восемь.

— В восемь.

Они пожали руки. Мартынов ушёл к грузовикам, где его ждали спасённые. Жила остался стоять у люка.

Крот подошёл.

— Нормальный мужик, — произнёс он.

— Нормальный, — согласился Жила.

— Пригодится.

— Пригодится.

Они стояли на обочине, двое, в грязном снаряжении, с пистолетами на поясах и пустыми рюкзаками за спинами. Два диггера, которые забыли, что такое поверхность, потому что их мир давно переместился под землю.

— Лёх.

— Да?

— Двести шестьдесят два плюс девяносто.

— Триста пятьдесят два.

— Плюс восемьдесят послезавтра.

— Четыреста тридцать два.

— Плюс «Каширская», «Добрынинская», «Павелецкая».

— Ещё несколько сотен, может.

Крот достал блокнот. Записал цифру. Убрал.

— Пошли спать, — сказал Жила.

И они пошли. К казарме, к койкам, к двенадцати часам тяжёлого, провального сна. А послезавтра снова вниз. Скоба за скобой, шпала за шпалой, шаг за шагом. Под каменным небом, в темноте, с фонарём, который мигает, и батарейками, которые садятся.

Потому что пока есть люди внизу, кто-то должен идти за ними. И Жила шёл. И Крот шёл за ним. Как всегда.