Диггер - Александр Науменко
На второй вечер Жила сидел на крыльце казармы и курил. Сигареты кончились, курил самокрутку из махорки, которую дал Палыч. Горько, жёстко, продирает горло до слёз. Зато согревает.
Крот вышел, сел рядом. Молча сидели минут пять. Потом Крот произнёс:
— Лёх. На «Серпуховской» оставалось человек девяносто.
— Знаю.
— Плюс «Каширская», если там ещё кто-то есть. Плюс другие станции, которые мы не проверяли.
— Знаю.
— Нам вдвоём не потянуть. Даже с Палычем и Тёмой.
Жила затянулся. Выпустил дым.
— Богданов обещал ещё людей. Проводников ищет. Кто-нибудь из бывших метрошников, может, найдётся. Или из наших. Диггеров.
— Из наших кто остался?
Жила помолчал. Перебрал в памяти имена. Сова, жил на Таганке. Зона поражения. Миха Длинный, Строгино. Тоже зона. Рэд, Марьино. Может, уцелел. Гриша Борода, Бутово. Может. Женёк, Крылатское. Неизвестно.
— Рэд, может. Борода, может. Не знаю. Связи нет.
— Если найдутся, справимся.
— Справимся и без них. Просто медленнее.
Крот хмыкнул. Посмотрел на небо, серое, тяжёлое, без звёзд.
— Завтра вниз?
— Завтра.
— Куда?
— Обратно на «Серпуховскую». Забираем оставшихся. Потом «Каширская», если успеем. Потом, если сил хватит, проверяю «Добрынинскую» и «Павелецкую». На тех станциях никто не бывал с первого дня.
— «Павелецкая» близко к центру. Фон может быть высокий.
— Проверю. Если запредельный, не полезу. Если терпимый, зайду.
— Один?
— С тобой.
— А Палыч?
— Палыч пойдёт на «Каширскую» с Тёмой. Самостоятельно. Маршрут простой, по серой ветке прямо. Справятся.
Крот кивнул. Достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, маленький, потрёпанный. Записал что-то.
— Что пишешь? — спросил Жила.
— Считаю. Сколько вывели.
— И сколько?
— Сто семьдесят два. Плюс те, кого выведем завтра. Если девяносто с «Серпуховской», будет двести шестьдесят два.
— Нормально.
— Нормально? Лёх, это же двести шестьдесят два человека. Живых человека.
— Я в курсе, что они живые. Поэтому и лезу.
Крот усмехнулся. Убрал блокнот.
— Спать?
— Спать.
Они вошли в казарму. Легли. Крот уснул через минуту. Жила лежал ещё полчаса, глядя в потолок, слушая тихий храп напарника.
Двести шестьдесят два. Цифра, за которой стояли лица. Старик, упавший в воду коллектора. Мать с грудным ребёнком. Девочка, ревевшая в ледяной воде. Подросток, не произнёсший ни слова. Программист Дмитрий, державший сто шестьдесят человек на плаву две недели. Четвёрка голодных мужиков с «Нагатинской», ломавших дверь буфета.
И те, кого не вывели. Трое у стены, под тряпьём. Одно тело маленькое.
Жила закрыл глаза и провалился в сон.
***
Пятая ходка. «Серпуховская». Оставшиеся. Они спустились утром, в восемь. Жила, Крот, двое бойцов из нового пополнения, Серёга и Вова, молодые, крепкие, но без подземного опыта. Фельдшер Наташа, снова с ними, с увеличенным запасом медикаментов. Антибиотики наконец нашлись. Привезли из Калуги.
До «Серпуховской» добрались за три часа. Привычный маршрут. Серая ветка, перегоны, станции. На «Нагорной» бритоголовый со своими исчез, платформа пуста, только потухшая бочка и мусор. Ушли? Или их забрали? Жила не стал выяснять.
На «Серпуховской» их ждал сюрприз.
Когда они подошли к станции и Жила включил фонарь, вместо привычного «Кто здесь? !" из темноты донёсся голос, который он узнал мгновенно. Хриплый, командирский, с характерной интонацией человека, привыкшего отдавать приказы и видеть их исполнение.
— Жилин? Ты, что ли?
Жила замер. Луч фонаря скользнул по платформе и остановился на фигуре, стоящей у колонны.
Мартынов. Краснолицый, с огромной залысиной, в расстёгнутой куртке, с руками в боки. Тот самый Мартынов, спасатель с выходным, который остался на станции с полторы тысячью людей, когда Жила увёл первую группу, давным-давно, целую вечность назад.
— Мартынов, — произнёс Жила, и в его голосе, обычно сухом и деловом, что-то дрогнуло, едва заметно.
— Собственной персоной.
Мартынов шагнул к краю платформы.
— А я думал, ты сдох где-то в коллекторе, Жилин. Думал, не вернёшься.
— Я вернулся, — забрался на платформу Жила. — Какого чёрта ты здесь?
— Привёл людей. Со своей станции.
— Со своей? Так ты… — Я полторы недели сидел там. Потом вода кончилась. Потом еда. Потом терпение. Собрал тех, кто мог идти, и повёл по туннелям. Не таким красивым маршрутом, как у тебя, но дошли. Сюда, на «Серпуховскую». Объединились.
— Сколько ты привёл?
— Семьдесят восемь. Остальные остались. Не смогли идти. Или не захотели.
Жила посмотрел на Мартынова. Потом на станцию. Людей стало больше. К девяноста оставшимся от прошлого раза прибавились семьдесят восемь Мартынова. Итого около ста семидесяти.
— Сто семьдесят, — произнёс он вслух.
— Примерно.
— За одну ходку не выведу.
— Знаю. Поэтому я здесь. Давай вместе.
Жила посмотрел на спасателя. Потом на Крота. Крот стоял за спиной, молча, с выражением, которое можно было перевести как: «Ну, а что, нормальный мужик, пусть работает.»
— Ты туннели знаешь? — спросил Жила.
— Нет. Я мэчээсник, не диггер. Но людей организовать могу. Колонну вести, порядок держать, раненых тащить. Это моё.
Жила кивнул. Логичное разделение: он ведёт, Мартынов организует.
— Ладно. Работаем.
Мартынов протянул руку. Ладонь жёсткая, горячая, хватка крепкая. Та самая ладонь, которую Жила пожимал на станции, когда уходил в первый раз, уводя Антона, Егора, Ксению и остальных. Тогда Мартынов сказал: «Удачи." Теперь он не сказал ничего. Просто сжал руку и отпустил.
Они разделили людей на две группы. Первая, девяносто человек, самые ходячие, выходила сегодня. Жила ведёт, Крот замыкает, Мартынов в середине. Серёга и Вова, бойцы, по флангам. Наташа с медикаментами.
Вторая, восемьдесят человек, включая лежачих и тяжелобольных, оставалась на станции до следующей ходки. Антибиотики Наташа оставила на станции, обучив одного из оставшихся, бывшего ветеринара, как колоть и дозировать.
— Вернусь послезавтра, — пообещал Жила, обращаясь к оставшимся. — С носилками.
Они верили.