Диггер - Александр Науменко

Подготовка затянулась. Люди, услышав о возможности спасения, начали просыпаться, если это полузабытье можно было назвать сном. Станция наполнилась шорохами, стонами и всхлипами.

— Куда мы пойдём? — спросила старушка в вязаном берете, цепляясь за рукав Жилы. — Там, наверху, есть небо? Скажите, сынок, небо ещё осталось?

Жила посмотрел на её дрожащие губы, на бледную сетку морщин, забитых пылью.

— Осталось, мать. Серое только, но небо. Солнце иногда проглядывает.

— А хлеб? Хлеб там дают?

— Дают, — соврал диггер, зная, что сухари из пайка Богданова это лучшее, на что они могут рассчитывать. — Горячий, с коркой.

Старушка мелко перекрестилась и отошла, бормоча что-то под нос. К Жиле подошёл Палыч. Он проверил магазин автомата, аккуратно постучав им о ладонь.

— Слышь, Жила, — понизил вояка голос. — Нас слишком мало, если они толпой попрут. Ты видел того типа у колонны? С заточкой. Он на твой рюкзак так смотрит, будто там золото.

— Видел. Будет дергаться, бей прикладом. Стрелять не вздумай, тут эхо такое, что у всех перепонки лопнут.

— Я знаю, не первый раз в тоннеле. Просто предупреждаю. Люди здесь на грани. Один неверный жест, и начнётся свалка.

Наташа тем временем осматривала детей. Она приседала на корточки перед каждым, проверяла зрачки, слушала дыхание. Жила видел, как она отдала леденец маленькой девочке с огромными, испуганными глазами. Девочка взяла конфету медленно, не веря своему счастью, и тут же спрятала её в кулачок, оглядываясь по сторонам.

— Всё, — подошла к Жиле медик, вытирая руки влажной салфеткой, которая тут же стала черной. — Я отобрала тех, кто точно дойдет. У двоих температура под сорок, я вколола остатки жаропонижающего, но это мертвому припарка. Если не вынесем их сейчас, завтра выносить будет некого.

— Значит, берем их, — отрезал Жила. — Палыч, Тёма, поможете нести. Сделаем носилки из курток.

— Ты с ума сошел?

Тёма округлил глаза.

— Мы же тогда медленно пойдем! Если в туннеле кто-то нападет, мы даже автоматы вскинуть не успеем.

— Успеем, Тёма. Если мы их здесь оставим, зачем мы вообще сюда пришли? Чтобы просто прогуляться по метро?

Солдат хотел что-то возразить, но встретился взглядом с Кротом и сразу прикусил язык.

— Ладно. Понесут другие. Вон, мужиков хватает у них.

Жила отвернулся. Потом сел на край платформы, свесив ноги к путям. Достал из кармана сухарь, разломил пополам. Одну половину протянул Кроту. Тот взял, кивнул. Они жевали молча, глядя в темноту перегона.

— Сто шестьдесят два, — произнёс Крот через минуту.

— Слышал.

— Не выведем разом. Максимум шестьдесят, семьдесят. Остальные ходячие вообще?

— Узнаем.

— Три мертвеца у стены. Один маленький.

— Видел.

Крот замолчал. Дожевал сухарь. Достал флягу, отпил. Завинтил. Убрал.

— Лёх.

— М?

— Сколько мы ещё?

Жила не ответил. Вопрос повис в воздухе и растворился, как дым от костров, уходящий к потолку станции.

Сколько? Пока батарейки не сядут? Пока ноги не откажут? Пока дозиметр не покажет запредельное? Или пока не кончатся люди, которых нужно выводить?

Он знал ответ. Крот тоже знал. Они не обсуждали это, потому что обсуждать нечего. Пока есть люди внизу, они будут спускаться. Пока есть фонарь и дорога, они будут вести. Не потому что герои, не потому что приказ, а потому что умеют. Потому что знают каждый поворот, каждый стык, каждую сбойку. Потому что вся их жизнь, все эти годы подземных вылазок, все эти туннели, коллекторы, шкуродёры, вели к этому моменту. К единственному делу, для которого они были нужны.

— Пойду поговорю с людьми, — поднялся Жила. — Ты отдыхай. Через два часа начнём готовить группу.

Крот кивнул, а потом откинулся к стене, закрыл глаза. Через тридцать секунд он уже спал, ровно, глубоко, с навыком человека, способного засыпать в любых условиях. Диггерский навык. Солдатский навык. Навык выживания.

Жила прошёл по станции, осматривая людей. Не врач, но за недели подземки научился определять состояние быстро. По цвету лица, по дыханию, по глазам, по способности стоять и ходить. Классификация простая: ходячие, условно ходячие, лежачие. Ходячих набралось около восьмидесяти. Условно ходячих, способных идти с поддержкой, но медленно, около сорока. Лежачих, не способных передвигаться самостоятельно, тридцать с лишним. Плюс трое мёртвых у стены.

Худого звали Дмитрий. Бывший программист, тридцать два года, на вид все пятьдесят. Он оказался лидером стихийно, как это бывает. Не потому что хотел, а потому что кто-то должен. Когда станция заполнилась людьми в первые часы после удара, когда началась паника, он просто встал и начал говорить. Громко, чётко, по пунктам. Рассадил людей, организовал раздачу воды из технических кранов, пока те работали, установил очерёдность у единственного туалета, которым назначил тупик в конце перегона, отгороженный занавеской из простыней. Держал людей на плаву две недели. Две недели в темноте, в вони, в голоде, в страхе.

Жила уважал таких. Не словами, не комплиментами. Просто признавал: этот, свой.

— Сколько детей? — спросил он Дмитрия.

— Двадцать три. Самому маленькому полтора года.

— Полтора.

— Мать кормит грудью. Молоко заканчивается, она сама еле стоит.

— Стариков?

— Человек двадцать. Пять-шесть лежачих, остальные ходят, но медленно.

— Раненые?

— Восемь. Переломы, ушибы, один ожог. У мужика рука обварена кипятком. В первый день трубу прорвало на соседней станции. Он пытался перекрыть вентиль. Рана загноилась.

— Воспаление лёгких у троих?

— У четверых теперь. Ещё одна женщина захрипела вчера.

Жила кивнул. Картина ясная. Из ста шестидесяти двух человек вывести одной ходкой можно максимум семьдесят, и то если идти основным маршрутом, по перегонам серой ветки на юг, без коллекторов и шкуродёров. Остальных придётся оставить до следующего раза.

— Маршрут такой, — присел на корточки Жила, достал огрызок карандаша и начал рисовать на полу станции, на мраморной плитке. — По серой ветке на юг, через «Тульскую», «Нагатинскую», «Нагорную». От «Нагорной» сбойка к