Диггер - Александр Науменко

— Кто ждёт?

— Военные.

Дмитрий посмотрел на рисунок.

— Сколько идти?

— Около десяти километров. Четыре-пять часов, если без задержек. С детьми и стариками, часов семь-восемь.

— Восемь часов.

— Да.

— Не все выдержат.

— Знаю. Поэтому берём тех, кто может идти. Остальных, на следующей ходке.

Дмитрий сжал губы. Жила видел, как ему тяжело. Оставить людей, которых он две недели держал вместе, которым обещал, что помощь придёт. Помощь пришла, но не на всех. Извечная арифметика катастрофы. Спасти можно не всех, спасай кого можешь.

— Я останусь с теми, кто не пойдёт, — произнёс Дмитрий.

— Нет, — покачал головой Жила. — Ты пойдёшь. Мне нужен кто-то, кто знает людей и может организовать группу на марше. Ты единственный, кого они слушают.

— А оставшиеся?

— Я вернусь за ними. Завтра или послезавтра. С водой и едой.

Дмитрий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом неохотно кивнул.

— Ладно.

Формирование группы заняло два часа. Два часа крика, слёз, проклятий и мольб. Люди, узнавшие, что уйти смогут не все, разделились на тех, кто принял решение молча, и тех, кто не мог. Женщина с грудным ребёнком рыдала, цепляясь за Дмитрия. Её мать, семидесятилетняя, лежачая, оставалась. Мужчина с обожжённой рукой кричал, что не пойдёт без жены, а жена не могла идти, так как сломанная нога. Подросток, лет четырнадцати, молча сидел у стены и не двигался, когда его звали. Его родители лежали у колонны, под тряпьём, среди троих мёртвых.

Жила не вмешивался. Стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал. Это не его работа, утешать, уговаривать, решать семейные дилеммы. Его работа, вести. Когда группа будет готова, он поведёт. До тех пор пусть разбираются сами.

Крот проснулся, встал, размялся. Подошёл.

— Сколько набрали?

— Шестьдесят восемь. Тридцать взрослых, двадцать три ребёнка, пятнадцать стариков, кто на ногах.

— Много.

— Справимся.

Крот хмыкнул. «Справимся» в исполнении Жилы означало, что другого варианта нет, поэтому справимся. Не оптимизм, не бравада. Констатация.

Группу выстроили на платформе. Жила впереди, Крот замыкающий. Дмитрий в середине, координатор, связующее звено. С ними двое мужчин из отряда Богданова, приданных на эту ходку. Сержант Палыч, коренастый, молчаливый, из бывших спецназовцев, и рядовой Тёма, молодой, нервный, но исполнительный. Оба с автоматами, АКС-74У, укороченными, подходящими для тесных пространств. Четверо с оружием на шестьдесят восемь гражданских.

Фельдшер Наташа, маленькая, худая женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, проверила лежачих, оставшихся на станции. Дала указания Дмитриевым заместителям как поить, как переворачивать, как менять повязки. Потом закинула сумку с медикаментами на плечо и встала в строй.

— Готовы? — спросил Жила, обводя группу взглядом.

Шестьдесят восемь пар глаз смотрели на него. Испуганные, усталые, надеющиеся.

— Двинули.

Они спрыгнули с платформы на пути и пошли.

Первый перегон прошли без происшествий. Рельсы ровные, свод целый, вода по щиколотку в одном месте, где лопнула труба конденсата. Дети шлёпали по воде, и звук разносился по туннелю, гулкий, неуместно весёлый. Старики шли медленно, но шли. Женщина с грудным ребёнком прижимала свёрток к груди и шагала сосредоточенно, глядя под ноги. Подросток, который сидел у стены и не двигался, всё-таки встал и пошёл. Молча, последним, перед Кротом.

Станция «Тульская». Пустая, тёмная. Аварийное освещение погасло. Жила провёл группу через платформу, не останавливаясь. На стене кто-то написал красной краской: «ПОМОГИТЕ», крупно, с восклицательным знаком. Краска стекала вниз, как кровь.

— Здесь были люди? — спросил Дмитрий.

— Были. Вывели на второй ходке. Восемнадцать человек.

— А кто написал?

— Не знаю. Может, те же. Может, позже кто-то приходил.

Дмитрий замолчал. Они прошли станцию и спустились обратно в перегон.

На подходе к «Нагатинской» Жила услышал звук. Не капли, не шаги, не голоса. Стук. Металлический, ритмичный, как будто кто-то бьёт по рельсу. Далёкий, но отчётливый.

Он поднял руку. Группа остановилась. Шестьдесят восемь человек замерли в темноте, и тишина, нарушаемая только стуком, сгустилась.

— Палыч, — тихо позвал Жила.

Сержант подошёл. Бесшумно, как тень.

— Слышу, — отозвался он. — Впереди, метров триста. На станции или перед ней.

— Идём вдвоём. Группа ждёт. Крот, держи тыл.

— Держу, — отозвался Крот из темноты.

Жила и Палыч двинулись вперёд, выключив фонари, на ощупь, по рельсам. Стук приближался, становился громче, отчётливее. Жила различил, что удары неровные, с паузами, как будто кто-то пытается что-то сломать или открыть.

Они приблизились к краю станции. Жила осторожно выглянул из-за стены перегона.

«Нагатинская». На платформе горел огонь, маленький, в жестяной бочке. Вокруг бочки, четверо мужчин. Один бил монтировкой по замку на двери технического помещения. Остальные стояли рядом, наблюдая. У одного в руках обрезок арматуры. У другого нож, длинный, кухонный, блестящий в свете огня.

Жила оценил. Нет, не мародёры в привычном смысле, скорее мародёры по необходимости. Одеты в обычную гражданскую одежду, грязную, мятую. Не вооружены серьёзно. Монтировка, арматура, нож. Не организованная банда, а четвёрка отчаявшихся, ищущих еду, воду, что-нибудь.

Но группу из шестидесяти восьми человек, с детьми и стариками, мимо них проводить нельзя. Предсказать реакцию невозможно. Могут отступить. Могут напасть. Могут попытаться присоединиться, а через полчаса начать выяснять, у кого рюкзак тяжелее.

— Берём? — шёпотом спросил Палыч.

— Нет. Обозначаемся.

Жила включил фонарь. Яркий, мощный луч ударил через платформу, как прожектор, высветив четвёрку. Мужики замерли, заслоняясь руками от света.

— На месте! — рявкнул Палыч, передёргивая затвор автомата.

Звук лязгнул по стенам, многократно усиленный.

— Оружие на пол!

Монтировка упала первой. Арматура следом. Нож мужик не выпустил, стоял, прищурившись, пытаясь разглядеть их за лучом фонаря.

— Нож, — повторил Палыч ровно. — На пол.

Мужик медленно положил нож на мрамор. Поднял руки.

— Мы не бандиты, — проговорил он хрипло. — Жрать хотели. Тут раньше буфет был, мы видели. Пытались открыть.

Жила вышел на платформу, держа фонарь в левой руке, правую на кобуре. Осмотрел четверых. Обычные мужики, тридцать-сорок лет,