Диггер - Александр Науменко

— Что несёшь, бабуля?

Женщина ахнула, вцепилась в сумку. Мужик рванул сильнее.

Жила оказался рядом в два шага. Не схватил мужика, не крикнул. Просто встал между ним и женщиной, вплотную, лицом к лицу. Расстояние, десять сантиметров. Мужик посмотрел ему в глаза и увидел то, от чего отступил: ничего. Никаких эмоций, никакого гнева, никакого страха. Пустота, холодная и деловая, как стена коллектора. Лицо человека, готового убить, не потому что хочет, а потому что это следующее логическое действие.

Мужик отпустил сумку. Отступил. Жила не двинулся. Стоял ещё три секунды, глядя юркому в глаза, потом повернулся и пошёл дальше.

Бритоголовый наблюдал. Ничего не сказал.

Группа прошла станцию. На дальнем конце Жила нашёл дверь технического прохода, ту самую сбойку к коллектору, которую использовал на предыдущих ходках. Дверь не тронута, засов на месте. Он открыл, пропустил людей, закрыл за собой. Задвинул засов.

За дверью наступила тишина. Другая тишина. Коллекторная, без людей, без костров, без бегающих глаз.

Крот подошёл.

— Мог достать Макаров.

— Мог. Не понадобилось.

— В следующий раз может понадобиться.

— Может.

— Ты им не предложил идти с нами.

— Нет. Проблемы могли бы быть.

Они помолчали. Потом Жила мотнул головой.

— Двинули. Три километра до вентшахты.

***

Коллектор. Знакомый, пройденный трижды. Кирпичные стены, сводчатый потолок, лоток с водой по центру. Жила вёл, не думая о маршруте. Ноги знали дорогу, как язык знает слова. Поворот, стык, ещё поворот. Метка на стене, старая царапина, которую он сам оставил два года назад, когда лазал здесь ради интереса.

Два года. Целая жизнь. Два года назад он спускался под землю для удовольствия. Для ощущения. Для фотографий, которые выкладывал в закрытый чат единомышленников. Для историй, которые рассказывал потом на кухне, за пивом, жестикулируя и привирая. Диггерство, как хобби. Как спорт. Как способ почувствовать себя живым в городе, который давил сверху миллионами тонн бетона, стали и человеческой усталости.

Теперь город лежал наверху мёртвой грудой. А он, Лёха Жилин, тридцати двух лет, бывший электрик, бывший диггер-любитель, вёл через его кишки семьдесят два человека к свету, которого, возможно, не существовало.

Коллектор сузился. Потолок опустился до метра семидесяти. Жила пригнулся, за ним Дмитрий, за Дмитрием остальные. Дети проходили свободно, взрослые горбились, старики кряхтели. Мать с грудным ребёнком шла, наклонив голову, прижимая свёрток ниже, чтобы не задеть потолок.

В одном месте лоток с водой расширился, разлившись по всему полу. Вода по колено, ледяная, ноябрьская, с привкусом ржавчины и хлорки. Дети заскулили. Одна девочка, лет пяти, заревела в голос, и звук её плача заметался по стенам коллектора, усиленный, искажённый, превращённый в вой.

— Тише, маленькая, тише, — подхватила девочку на руки Наташа. — Скоро пройдём.

Не скоро. Ещё два километра по воде, по грязи, по скользкому бетону. Люди падали, поднимались, шли дальше. Старик, семидесятилетний, оступился и рухнул в воду. Палыч вытащил его, поставил на ноги. Старик откашлялся, сплюнул и пошёл дальше, молча, стиснув зубы.

Правда, другой пожилой не смог дойти. Сердце. Наташа не смогла помочь. Поэтому тело оставили во тьме. Теперь корм для крыс.

Жила проверил дозиметр.

— Ноль-два. Норма.

Коллектор начал подниматься. Вода отступила, пол стал суше. Впереди, в стене, показалась дверь. Металлическая, с круглым штурвалом. Вентиляционная камера.

Жила подошёл, крутанул штурвал. Три оборота, тугих, скрипучих. Дверь открылась. За ней бетонная камера, квадратная, с вентилятором под потолком, мёртвым, неподвижным. И вертикальная шахта, уходящая вверх. Скобы в стене. Крышка люка наверху.

— Пришли, — произнёс Жила.

Дмитрий посмотрел вверх. Потом на группу. Шестьдесят восемь лиц, теперь семьдесят два с четвёркой с «Нагатинской», грязных, измождённых, мокрых, глядящих на шахту, как на лестницу в рай.

Жила полез первым. Скобы холодные, ржавые. Руки скользили, пальцы немели. Десять метров вверх, скоба за скобой. Люк. Чугунный, тяжёлый. Упёрся плечом, сдвинул. Скрежет. Серый свет. Холодный воздух, с привкусом гари и снега.

Поверхность. Жила выбрался, достал дозиметр.

— Ноль-четыре. Терпимо.

Осмотрелся. Обочина шоссе. Промзона, заборы, ангары. И, в пятидесяти метрах, два «Урала» с тентами, военные. Богданов не подвёл.

— Транспорт на месте! — крикнул он вниз, в шахту. — Поднимаемся!

И начался подъём. Один за одним, скоба за скобой. Сначала дети, которых передавали из рук в руки. Потом женщины. Потом старики, медленно, тяжело, с кряхтением и стонами. Потом мужчины. Последним, как всегда, Крот.

На поверхности их встретили двое бойцов от Богданова. Помогали выбираться, вели к грузовикам. Люди шли, щурясь от серого света, вдыхая морозный воздух, и по их лицам текли слёзы, бессознательные, непроизвольные, как конденсат на стёклах.

Жила стоял у люка и считал головы. Шестьдесят восемь с «Серпуховской», четверо с «Нагатинской». Семьдесят два. Один умерший, но и одного человека подобрали в подземки. Все.

Он закрыл люк. Сел на чугунную крышку. Закрыл глаза.

— Лёх, — тронул его за плечо Крот. — Грузовики ждут.

— Минуту.

Он сидел на люке, и мороз кусал лицо, и серое небо давило сверху, и далёкое зарево московских пожаров мерцало на горизонте, спустя две недели. Четвёртая ходка. Сто семьдесят два человека, выведенных за четыре спуска. Достаточно? Нет. Ничего не достаточно, пока внизу остаются живые.

Он открыл глаза. Встал.

— Минута прошла, — сказал Крот.

— Угу. Поехали. А завтра обратно.

***

«Обратно» наступило не завтра, а через два дня. Богданов задержал их на базе, приказав отдыхать. «Не приказ, а просьба,« — сказал он, но тон его голоса не оставлял пространства для интерпретаций. Жила подчинился, потому что тело само сказало то, что голова отказывалась признавать: он измотан. Не просто устал, а измотан до предела, до того рубежа, за которым начинаются ошибки, и ошибки в подземке убивают.

Два дня на базе. Казарма, койка с матрасом, подушка, одеяло. Еда, горячая, из полевой кухни. Каша, тушёнка, хлеб, чай. Сон, глубокий, провальный, без снов, без просыпаний. Двенадцать часов в первый день, десять во второй. Тело восстанавливалось, как механизм, в который залили свежее масло, медленно, со скрипом, но верно.

Крот спал