Диггер - Александр Науменко

— Идём дальше? — спросила медик Наташа.

— Двинули, — кивнул Жила.

Они прошли ещё километр. Перегон принялся поворачивать. Плавная кривая, характерная для глубоких участков московского метро. Стены сузились, потолок опустился. Жила привычно пригнулся, хотя до свода оставалось ещё полметра. Инстинкт. Чем ниже голова, тем меньше цель.

За поворотом открылась прямая. И в конце прямой, далеко, едва различимо, теплилось пятнышко света. Рыжеватое, неровное. Огонь. Кто-то жёг костёр на станции.

Жила выключил фонарь. Остальные, за спиной, сделали то же. Темнота сомкнулась, и теперь единственным ориентиром осталось далёкое рыжее пятно.

— Серпуховская, — тихо произнёс Жила.

— Угу.

— Идём тихо. Слушаем.

Они двинулись в темноте, ступая осторожно, на ощупь, ногами чувствуя рельсы и шпалы. Расстояние сокращалось. Пятно света разрасталось, обретая форму. Не один костёр, а несколько, маленьких, разложенных на платформе. Дым поднимался вверх, к потолку станции, и висел там серым облаком, как туман.

Запах. Жила уловил его метров за двести. Дым, жжёная бумага, человеческие испражнения, пот, что-то кислое, протухшее. Запах скопления людей в замкнутом пространстве без вентиляции. Вентиляторы на станции мертвы, воздух стоячий, и всё, что выдыхают полторы сотни человек, остаётся внизу, загустевает, прокисает.

Сто метров. Жила остановился. Прислушался. Голоса. Негромкие, слившиеся в ровный гул. Плач ребёнка, монотонный, тихий, как мяуканье котёнка. Кашель, надсадный, захлёбывающийся. Чьё-то бормотание, неразборчивое. Может молитва, может бред.

— Включаю, — предупредил Жила и зажёг фонарь.

Луч вспорол темноту, и со стороны станции донёсся возглас, резкий, испуганный:

— Кто здесь? !

— Спасательная группа! — ответил Жила громко, чётко. — Идём на станцию. Не стрелять.

Последнее слово, «не стрелять», он добавил по привычке, хотя не знал, есть ли на станции оружие. Лучше перестраховаться. На прошлых ходках случалось всякое. На «Чертановской» мужик с охотничьим ружьём чуть не разрядил оба ствола в их сторону, приняв за мародёров. Успели крикнуть. Успели.

Тишина. Потом шуршание, шаги, перешёптывание. И голос, мужской, хриплый:

— Подходите. Медленно.

Жила шагнул вперёд, освещая себя фонарём снизу вверх, чтобы было видно лицо, руки, снаряжение. Отряд за спиной. Их фонари тоже включились.

Они вышли к краю платформы. Станция «Серпуховская» открылась перед ними в свете костров и фонарей. Колонны, облицованные серым мрамором, свод, потолочные плафоны, мёртвые, тёмные. На полу, на скамьях, на ступенях неработающего эскалатора, люди. Много. Жила окинул взглядом и оценил. Полторы сотни, может чуть больше. Как и говорили.

Костры горели в трёх местах. В основном жгли бумагу, картон, обломки деревянных скамеек. Дым ел глаза. На стене, маркером, крупно. «ВОДЫ НЕТ С 5.12». Ниже: «ВРАЧ НУЖЕН! !" И ещё ниже, другим почерком, кривым, злым: «ВЛАСТИ НАС БРОСИЛИ».

Человек стоял на краю платформы, смотрел на них. Невысокий, худой, в мятом пуховике, с бледным, осунувшимся лицом. В руке фонарик, маленький, светодиодный, почти севший, луч желтоватый, слабый. За ним, в нескольких шагах, ещё двое. Мужчина покрупнее, с палкой, и женщина, прижимающая к себе ребёнка.

— Кто вы? — спросил худой.

— Жилин. Спасательная группа, от комендатуры. Пришли вывести людей.

Худой посмотрел на него. Потом на Крота. Потом на Наташу и Палыча. Потом на кобуры с пистолетами на их поясах. Его глаза сузились.

— Спасательная? — повторил он с интонацией, которую Жила определил мгновенно: недоверие.

Не испуг, не радость, а жёсткое, отшлифованное днями подземного ожидания недоверие.

— Спасательная, — подтвердил Жила. — Четвёртая ходка. Три группы уже вывели. «Тёплый Стан», «Нахимовский», «Чертановская». Сто человек примерно. Вы следующие.

— А документ?

— Какой документ?

— Удостоверение. Что вы от комендатуры.

Жила помолчал. Потом медленно расстегнул нагрудный карман и достал мятый листок. Напечатанный на принтере, когда принтер ещё работал, от руки подписанный Богдановым и заверенный печатью, круглой, синей, с надписью «Городская комендатура». Жила протянул листок худому. По сути, можно написать всё что угодно. Сейчас документ не имел никакого значения, но народ цеплялся за формальности, поэтому майор и выдал.

Тот взял, поднёс к фонарику, вчитался. Прочитал дважды. Потом поднял глаза.

— Ладно. Заходите.

Жила и Крот забрались на платформу. Остальная группа медлила. Вблизи картина оказалась хуже, чем издали. Люди лежали и сидели плотно, почти вплотную друг к другу. Бледные, грязные, истощённые лица. Одежда мятая, рваная. Запах, невыносимый, густой, многослойный. Пот, моча, гниющий мусор, дым от костров, что-то сладковатое, приторное, от чего сводило желудок. Жила знал этот запах. Пролежни. Гангрена. Тела, начинающие разлагаться при жизни.

— Сколько вас? — спросил он.

— Сто шестьдесят два, — ответил худой. — Вчера было сто шестьдесят пять. Трое умерли за ночь. Лежат там, у стены. Не хоронили, некуда.

Жила посмотрел в указанном направлении. Три тела, прикрытые тряпьём, лежали вдоль стены, у крайней колонны. Одно маленькое, детское. Из-под ткани торчала восковая ручёнка с чуть сжатыми пальцами.

Он отвернулся.

— Вода?

— Закончилась два дня назад. Технические краны перестали давать. Кто-то пытался собирать конденсат со стен, но толку мало. Дети обезвожены. Старики тоже.

— Еда?

— Остатки. Пара банок консервов, сухари для пиво. На полторы сотни человек. Делим по ложке.

Жила стянул рюкзак. Раскрыл, достал шесть полуторалитровых бутылок воды. Тушонка, четыре штуки. Сухпайки, восемь комплектов. Галеты, три пачки. Мало. Катастрофически мало на сто шестьдесят два человека. Но для начала хоть что-то.

— Раздайте, — произнёс он, выкладывая всё на пол. — Детям в первую очередь.

Худой посмотрел на воду. Его лицо дрогнуло, и на секунду из-под маски недоверия и жёсткости проступило что-то другое, человеческое, надломленное. Он взял бутылку, прижал к груди, как ребёнка.

— Спасибо, — выдохнул он. — Господи. Спасибо.

Крот молча снял свой рюкзак и выложил вторую партию. Ещё четыре бутылки, три сухпайка, пачку активированного угля, бинты, йод.

— Медикаменты кому-то нужны? — спросил он.

— Всем, — ответил худой. — Но больше всего, антибиотики. У нас трое с воспалением лёгких. Кашляют кровью.

Крот покачал головой.

— Антибиотиков нет. Не дали.

— Тогда хотя бы жаропонижающее.

Крот порылся в кармане, достал пачку парацетамола.

— Последняя.

Худой забрал, сунул в карман пуховика. Потом повернулся и пошёл вглубь станции, раздавая воду. Жила