Диггер - Александр Науменко

«Жила, — подумал я. — Крот. Они сейчас там, внизу, в тех самых тоннелях, по которым мы шли. Ведут людей через затопленные участки, через завалы, через узкие коллекторы. Проверяют фон. Обходят „горячие“ зоны. Считают шаги».

— Медики? — спросила Таня.

— Фельдшерский пункт в Коврове. Раз в неделю выезд по деревням. Если что-то серьёзное, то доставляйте в город. Хирург есть, терапевт есть. Лекарств мало, но основные антибиотики и перевязочный материал имеются.

— Связь? — спросил Михалыч.

— Радиосвязь. Коротковолновая. Установим ретранслятор в вашем районе в течение двух-трёх недель. Пока, если срочное, посыльным в Ковров. Или к нам на заставу, мы в Берёзовке, семь километров.

— А насчёт безопасности? — спросил Егор.

Сазонов выпрямился.

— Комендатура обеспечивает патрулирование. Маршруты установлены, Сосновка включена. Раз в двое-трое суток проезд патруля. Если что-то происходит, то посыльным к нам. Мы приедем.

Он помедлил.

— Но оборону деревни не снимайте. Мы контролируем основные дороги, а лесные тропы, нет.

— Понял, — кивнул Егор.

Сазонов допил чай, поднялся. Его сержант, молчавший всё время, тоже встал.

— Мы дальше, по маршруту. В Дубки, потом в Петрово. Если нужно что-то передать, напишите, отвезём.

— Спасибо, лейтенант, — произнёс Егор.

Они пожали руки. Сазонов кивнул нам, сел в УАЗ. Мотор завёлся, машина развернулась и уехала по дороге на юг, оставляя на снегу глубокие колеи.

Мы стояли у калитки и смотрели, как удаляются красные огоньки задних фонарей. Потом огоньки скрылись за поворотом, и осталась только дорога, пустая, белая, уходящая к горизонту.

— Нормальные ребята, — произнёс Михалыч.

— Нормальные, — согласился Егор.

* *

Вечером я сидел на крыльце. Один. Закутавшись в ватник, в шапке, в валенках. Мороз стоял ровный, двадцать пять, и воздух казался стеклянным, неподвижным, звенящим. Каждый звук разносился далеко. Скрип двери у Фёдора, лай Полкана, стук топора, Степан колол дрова во дворе. Обычные звуки деревенской жизни. Жизни.

Я думал. О том, что произошло. Обо всём, что произошло с той ночи, когда мы спустились в вентшахту на Чистопрудном бульваре. Казалось, прошли годы. На самом деле, чуть больше двух месяцев. Два месяца, в которые уместилось больше, чем в предыдущие девятнадцать лет моей жизни.

Я думал о станциях. О «Чистых прудах», с их тысячей людей, с Мартыновым, который остался. О «Красносельской», тёмной, пустой, с горсткой теней у стен. О «Черкизовской», с Анатолием и его семьёй. О коллекторах, по которым мы шли, о мозаике из смальты в замурованном помещении, о газете «Правда» от четвёртого ноября 1962 года. О тех, кто строил эти тоннели, эти бункеры, эти станции. Они строили на случай, который не должен случиться. Но, к сожалению он случился. И их работа спасла тысячи жизней, включая мою.

Я думал о Жиле. О Кроте. Прямо сейчас, в эту минуту, они где-то под землёй. В тех самых коллекторах, в тех самых тоннелях. Ведут людей. Светят фонарями в темноту. Проверяют фон. Считают шаги. Жила со своим равнодушным пожатием плеч и серыми глазами, которые видели больше, чем большинство людей увидит за всю жизнь. Крот, молчаливый, как бетон, надёжный, как скоба, вмурованная в стену вентшахты. Они вернулись туда, откуда мы ушли. Не потому что им приказали. Потому что так решили. Потому что их жизнь, под землёй.

А мы, здесь. На поверхности. В деревне Сосновка, Ковровский район. Четверо. Егор, Таня, Ксюша и я. Плюс Михалыч, Фёдор, Степан с семьёй, Пётр, Валентина Петровна, Виктор и остальные. Маленькая община, сшитая из лоскутов. Местные и приезжие, старые и молодые, крепкие и слабые. Сшитая наспех, кривыми стежками, но держащаяся.

Я думал о войне. О той, которая случилась, и о той, которая продолжалась. Ядерные удары длились минуты. Последствия растянутся на десятилетия. Радиация. Ядерная зима. Голод. Болезни. Распад привычного мира и медленное, мучительное строительство нового. Мы, все мы, от Сосновки до Нижнего Новгорода, от Коврова до Владимира, стояли в начале этого строительства и не представляли, что получится в итоге.

Кто нажал кнопку? Кто отдал приказ? Я не знал. И, честно говоря, мне казалось, что это не имело значения. Не потому что виновные не должны ответить. А потому что вопрос «кто?» ничего не менял в вопросе «что дальше?». Москва разрушена. Питер разрушен. Нью-Йорк разрушен. Мир, каким мы его знали, кончился. Новый ещё не начался. Между ними, мы. Посередине. В промежутке.

Дверь за спиной скрипнула. Ксюша вышла на крыльцо, закутанная в мою куртку. Та самая куртка, с «Чистых прудов». Потрёпанная, заштопанная, с пятнами бетонной пыли, которые так и не отстирались. Она носила её каждый день.

Она села рядом. Плечо к плечу. Привычно.

— О чём думаешь? — спросила она.

— Обо всём.

— Это много.

— Много.

Мы помолчали. Снег блестел в серых сумерках, и деревья на опушке стояли неподвижно, чёрные скелеты на белом фоне. Дым из трубы нашего дома поднимался ровно, вертикально, и растворялся в сером небе, не достигнув облаков.

— Антон, — произнесла Ксюша. — Ты жалеешь?

— О чём?

— О чём-нибудь. Обо всём. О том, что мы здесь. О том, что случилось.

Я подумал. Долго. Минуту, может, две. Она ждала, не торопя.

— Нет, — ответил я наконец. — Не жалею. Не о чем жалеть. Мы живы. Это больше, чем имеют миллионы людей.

Она кивнула. Потом положила голову мне на плечо. Привычный вес. Привычное тепло.

— Знаешь, — проговорила она тихо, — я раньше думала, что самое страшное, это умереть. А теперь думаю, что самое страшное, это перестать жить, оставаясь живой. Вот те люди на станции, которые не пошли с нами. Они остались. Сидели и ждали. Может, их спасли потом. А может, нет. Но в тот момент, когда они решили остаться, они перестали жить. Перестали двигаться. Перестали выбирать. Отдали своё будущее кому-то другому.

Я слушал. Она редко говорила так много, и каждое её слово ложилось точно, весомо, как кирпич в кладку.

— А мы пошли, — продолжила она. — Не потому что смелые. Потому что не могли сидеть. Потому что сидеть, это тоже выбор. И этот выбор, сдача.

— Не все, кто остался, сдались, — возразил я.