Диггер - Александр Науменко

Михалыч обошёл позиции и вернулся к нам. Его лицо, красное от мороза, перекошенное.

— Фёдора зацепило, — сообщил он. — В бок. Неглубоко, рикошет, но кровит.

Фёдор сидел у своей поленницы и зажимал левый бок рукой. Его лицо, тёмное, морщинистое, выражало скорее раздражение, чем боль. Как будто он порезался при колке дров и злился на собственную неловкость.

— Царапина, — проворчал он. — Не лезьте. Сам перевяжу.

Марина, жена Степана, бывшая медсестра, перевязала и Фёдора, и Лёшу, и раненых нападавших. Раненых перетащили в пустой дом, привязали к кроватям и оставили. Не из жалости. Из расчёта. Мёртвые не говорят. Живые, да.

Егор допросил раненого с перебитым плечом, того, которого ударили ломом. Мужчина лет тридцати, худой, с наколками на пальцах и бегающими глазами. Говорил сбивчиво, захлёбываясь словами и матом. Группа, человек двадцать пять. Да, из ковровской колонии. Да, оружие со склада охраны. Да, Хохлово они. И ещё две деревни до этого. Жрать нечего. Холодно. Бабы нужны. Нормальная жизнь нужна. А какая нормальная жизнь в лесу, без еды, без тепла?

Егор слушал, не перебивая. Потом встал и вышел. У крыльца остановился, посмотрел на небо. Серое, низкое, беспросветное.

— Вернутся? — спросил я.

— Может. Может, нет. Мы им крепко дали. Потеряли пятерых, это четверть состава. Если умные, уйдут искать легче добычу. Если злые, вернутся. С подкреплением.

— И что тогда?

— Тогда будем решать. Может, стоит самим ехать в Ковров, поговорить с военными. Может, организовать оборону серьёзнее. Может, уйти.

— Куда?

— Куда-нибудь. Туда, где безопаснее.

Он помолчал. Потом посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за всё время, я увидел не командира, не сержанта, не лидера. Брата. Старшего брата, который устал и хочет спать, и не может, потому что должен стоять на ногах ради тех, кто за ним.

— Антон, — произнёс он. — Ты хорошо сработал.

— Я убил человека топором.

— Да. И он мёртв. Но мы живы. Это хорошо.

Я не ответил. Посмотрел на свои руки. Кровь на костяшках. Чужая кровь. Я поднёс руки к снегу и вытер. Снег стал розовым. Я набрал ещё снега и тёр, тёр, пока руки не покраснели от холода.

Потом пошёл в дом.

В кухне Таня кипятила воду. Печь гудела, и тепло от неё обнимало, как живое существо. Ксюша сидела у стола и смотрела в окно, на серый рассвет, на истоптанный двор, на следы крови на снегу.

Я сел рядом. Она повернулась ко мне. Её голубые глаза, уставшие, покрасневшие, смотрели прямо, без вопросов, без слов.

Я обнял её. Просто обнял, прижал к себе, и она уткнулась лицом мне в шею, и её дыхание грело кожу, тёплое, ровное.

За окном Егор разговаривал с Михалычем и Степаном. Фёдор, перевязанный, курил у поленницы. Костя помогал Лёше перемотать повязку на руке. Пётр обходил периметр, проверяя следы. Валентина Петровна загоняла кур, которые разбежались от стрельбы, и её ворчание разносилось по деревне, привычное, нормальное, живое.

Деревня выстояла. Девять мужчин, три ствола, один лом и один топор. Против автоматов, против темноты, против холода, против людей, которые перестали быть людьми.

Выстояли. Не победили. Выстояли. Разница есть, и она важна. Победа означает конец. Выстоять означает продолжение. Мы продолжали. Завтра, послезавтра, через неделю. Каждый день, заново, как в первый раз.

День разгорался, если можно было назвать этим словом тусклое серое свечение, едва пробивающееся сквозь плотную пелену облаков. Жизнь в Сосновке входила в свое привычное, замедленное русло. Остальные женщины начали выходить из подвалов. Их лица были бледными, но в движениях уже не было той паники, что охватила их утром. Кто-то принялся латать простреленный забор, кто-то чистил снег, скрывая следы ночного кошмара. Мы продолжали существовать, запертые в этом ледяном пространстве, между лесом и дорогой, между прошлым и будущим. И пока в печи трещали дрова, а в кружках дымился кипяток, мы верили, что этот рубеж — не последний, который нам суждено удержать. Мы стали частью этого зимнего пейзажа, такими же твердыми и холодными, как лед на речке, и в этой твердости была наша единственная победа.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

ЖИВЫЕ.

Прошла почти неделя. Шесть дней, если считать по зарубкам, которые Фёдор делал на дверном косяке своего дома каждое утро, выходя на крыльцо. Старая привычка, охотничья, отмечать дни, чтобы не потерять счёт времени, когда календарей нет, а небо одинаково серое с утра до вечера.

Следы боя на снегу замело за двое суток. Ветер нагнал свежего снега, белого, сухого, и он лёг на кровь, на копоть, на стреляные гильзы, как простыня на грязное бельё. Спрятал, но не убрал. Под снегом всё осталось, и я знал это, и когда проходил мимо поленницы, где лежал за ночь боя, непроизвольно опускал взгляд, как будто мог увидеть сквозь белое, красное.

Раненых увезли на третий день. Михалыч запряг лошадь и отвёз их в Ковров, в военный госпиталь, который, по слухам, развернули в здании бывшей школы. Вернулся к вечеру, но с мешком муки и десятком банок тушёнки, которые выменял у интенданта за информацию о банде.

Жизнь в деревне тянулась по-прежнему, неспешно, монотонно, как течение той безымянной речки, что петляла за огородами. Утро: подъём, печь, вода из колодца, завтрак. День: дрова, хозяйство, дежурство. Вечер: ужин, разговоры, сон. Круг, замкнутый, непрерывный, день за днём, без выходных, без праздников, без пауз. Время измерялось не часами, а задачами. Наколоть дров, натаскать воды, проверить силки, покормить кур.

Егор продолжал укреплять деревню. После боя его авторитет среди местных и беженцев вырос до уровня, который он сам, кажется, не замечал. К нему приходили советоваться, спрашивать, просить. Михалыч, Степан, Фёдор, все обращались к нему «сержант», и в этом обращении не чувствовалось иронии. Только уважение. Егор принимал его спокойно, как принимал всё. Работу, холод, ответственность. Без благодарности, без гордости. Просто делал то, что нужно.

Таня работала с Валентиной Петровной. Они возились с запасами, пересчитывали, распределяли, растягивали. Муки хватит до середины января, если печь хлеб через день. Тушёнки, до конца декабря. Картошки, которую Фёдор хранил в погребе, до февраля. Дальше, неизвестность. Как и всё остальное.

Ксюша помогала всем. Носила воду, убирала