Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

И вот я остался в опочивальне ждать своей участи. Время тянется мучительно медленно, а голова идет кругом от дум и вопросов. Допустим, Гордей действовал из благих побуждений, пытаясь искоренить болезнь, заставляющую людей ходить на четырех конечностях. Возможно, он считает, что она передается по женской линии, и поэтому мужчины приводят себе жен из других деревень. Но почему среди детей в Неведани только мальчики? Похоже, что от девочек тоже избавляются. Я потрясен жестокостью старейшины! И как же он хитер: запугивает жителей нечистью и запрещает им покидать свои дома после заката якобы для их безопасности, а на деле — лишь для того, чтобы под покровом ночи вершить свои темные дела, не опасаясь посторонних глаз! Мог ли он знать, что «рогатые» — это те самые бедолаги, которых он приговорил? Наверняка догадывался! Возможно, поэтому он и решил меня убить: чтобы не вскрылись все его страшные преступления, и чтобы не рухнул образ благодетеля и защитника от нечисти, созданный им для жителей Неведани, чтобы держать их всех под колпаком!»

На этом записи обрывались, хотя до конца тетради оставалась еще пара чистых листов. Возможно, дед написал бы что-то еще, но не успел, потому что за ним пришли конвоиры.

Иван закрыл тетрадь и сжал ее в руках. Просто чудо, что она пролежала под елью столько лет, и нашел ее именно он. Теперь, когда ему известна вся правда, Гордею не удастся избежать наказания. Странно, что дед сам не заявил на него в милицию. Возможно, он собирался, но не успел, ведь у него на руках был найденный в лесу ребенок — Алиса. И дед, вероятно, догадывался, что люди Гордея разыскивают его. Однако Иван не понимал, почему дед принес Алису к его родителям, а не пошел в милицию вместе с ней, и почему он просил сохранить в тайне историю ее появления в их семье. Судя по всему, дед опасался, что Гордей доберется и до нее.

«Бедная Алиса! Где она сейчас? Жива ли?» — Иван терзался вопросами, от которых замирало сердце. И в этот момент до его ушей донесся громкий заливистый смех, в котором он узнал голос своей пропавшей сестры.

Иван вздрогнул, задул свечи, подошел к окну и, прижавшись к стеклу, всмотрелся в темноту.

Смех звучал где-то неподалеку, и на его фоне слышались приглушенные голоса — не то поющие, не то подвывающие. Во мраке дрожали рыжие отблески, похожие на костры, которые только-только начали разгораться.

Охваченный любопытством, Иван перешел к другому окну, надеясь увидеть оттуда, что происходит снаружи.

Картина, открывшаяся перед ним, заставила его замереть. На поляне у колодца с покосившимся журавлем, где он недавно набирал воду, в окружении пылающих костров резвились «рогатые». Их резкие порывистые движения напоминали древний ритуальный танец, и в то же время в них чувствовалось что-то дикое, необузданное, почти звериное. Черные, блестящие от испарины лица кружились в бешеном хороводе; изогнутые рога раскачивались, бодая клубы дыма, плывущие над поляной; пронзительные крики и взрывы хохота сотрясали пространство, застревая в волглом воздухе Чертолесья подобно камням, брошенным в болото.

Среди темных фигур ярким всполохом мелькало белое пятно, сиявшее ярче луны, тусклой и бледной, словно придушенной дымом костров. Скудного лунного света не хватало, чтобы разглядеть лицо, принадлежавшее фигуре в белом, но сердце подсказывало Ивану, что это Алиса. Она двигалась ловко, уверенно, и в ее движениях не было ни капли неуклюжести или признаков болезни, приковавшей ее к инвалидному креслу. Она резвилась наравне с другими, смеялась и казалась такой счастливой, какой Иван никогда прежде ее не видел. «Алиса среди своих», — подумал он, и от этой мысли у него защемило в груди, а в голове вдруг вспыхнула догадка: ведь дед нашел ее младенцем в корзинке под елью, в лесу неподалеку от Неведани, и вероятность того, что она родилась в этой деревне, была очень велика, а значит, у нее вполне мог оказаться тот самый неправильный ген, о котором дед писал в своем дневнике. «Вот почему она так часто падала в детстве! — догадался Иван. — Ей было трудно сохранять равновесие. Она — одна из них. Похоже, что в город ее теперь не заманишь».

Чуть позже он узнал и Мирона: парень выделялся в общей массе благодаря отсутствию рогов и горбатой спине. Только теперь горб не выглядел, как уродство, даже наоборот, придавал его облику что-то мистическое, общее с оборотнем.

Иван смотрел, как они пляшут вокруг костров, и его разрывали противоречивые чувства: с одной стороны, ему хотелось броситься туда, чтобы обнять сестру, а с другой — он не осмеливался вторгнуться в этот чуждый мир, опасаясь нарушить его дикую идиллию. Это было одновременно удивительно и мучительно.

Наконец, Иван решился и направился к выходу. Отодвинув скрипучий засов, он распахнул дверь и вышел на крыльцо. Трухлявая ступенька с треском провалилась под его весом, и фигуры, плясавшие у колодца, замерли в одночасье. Казалось, даже пламя костров застыло, точно заколдованное.

Повисла напряженная тишина, и стало слышно, как где-то сердито бормочет болото, словно сетуя на «рогатых» за то, что те расшумелись посреди ночи.

А потом раздался крик Алисы, ошеломленный и радостный:

— Ваня!

Она бросилась к нему, чумазая, растрепанная, похожая на дикого зверька. Казалось, в ней не осталось ничего от прежней Алисы, только глаза, такие же наивные, с озорными искорками в глубине.

Иван подхватил ее на руки, прижал к себе и уткнулся лицом в ее волосы.

— Алиска, ну ты даешь! — вырвалось у него, хотя он хотел сказать совсем другое: как волновался за нее, как искал ее повсюду и уже почти потерял надежду увидеть живой. Но горло сдавило спазмом, и он замолчал, дожидаясь момента, когда ему станет легче дышать.

Алиса вздрагивала в его руках — то ли смеялась, то ли плакала от счастья.

— Прости, Ваня! Прости меня, глупую! Я и не думала, что все так получится, — бормотала она. — Я хотела позвонить тебе и родителям, но связи не было, а потом… потом нам с