Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

— Вы что, убили ее?! — воскликнул он, притворяясь разгневанным.

Клим почесал затылок, с укоризной посмотрел на Евсея и угрюмо буркнул:

— Пришлось малость утихомирить. Она дралась, как бешеная. Мы ее слегка стукнули по голове, но она дышит, я проверил.

Гордей приблизился к Заряне и, склонившись над ней, прислушался к ее дыханию. Оно было слабым, но ровным.

— Живая, — подтвердил он, сдерживая разочарованный вздох. — Хорошо. Значит, черти еще не утащили ее душу в пекло. Давайте же вместе поможем ей очиститься, чтобы боги узрели ее и проводили в светлый мир, к нашим прародителям.

Воздев руки к небу, Гордей начал читать заклинание — точнее, притворился, что читает, а на деле просто нес нечленораздельную несусветицу, которая лилась из его уст бурным потоком, и в ней проскальзывали звуки, не похожие на человеческие; они больше напоминали звуки природы: шелест сухих листьев, скрип старого дерева, протяжное бульканье болота.

Присутствующие с благоговением внимали ему, полагая, что слышат речь на древнем языке. Некоторые даже пытались за ним повторять, хотя не понимали ни слова, да и не могли понимать, потому что никаких слов он не произносил. Его забавляли их сосредоточенные и одухотворенные лица. Надо же быть такими простаками, чтобы поверить в байку о том, будто боги подарили ему способность понимать божественный язык, чтобы он мог не только молиться им, но и общаться с ними!

Гордей не сомневался, что, если бы кто-то попробовал обмануть его подобным образом, он бы ни за что на такое не купился. Ему всегда легко удавалось отличить правду от лжи, по крайней мере, с тех пор, как у него появился амулет.

Когда Гордею надоело ломать язык и кривляться, он закончил свою тираду, заговорив по-человечески:

— О, великие боги, призываю вас обратить свой взор на землю, на этот лес и на эту женщину! Примите в жертву ее тело и очистите ее душу от скверны! Не допустите, чтобы она мучилась в бесовском пекле, позвольте ей войти в светлую обитель наших предков!

Он выпрямился и обернулся на Богумила, который, следуя привычному порядку проведения ритуала, уже протягивал ему нож — длинный, острый, с массивной рукоятью, обтянутой черной кожей. Взяв его, Гордей подошел к алатырному камню. Лезвие, хранившее память о многих жертвах, блеснуло в лунном свете. Он положил его плашмя на свою ладонь и почувствовал, как холодный гладкий металл согревается его теплом. Затем он провел ножом по воздуху, очерчивая круг над головой Заряны, и трижды повторил короткое, грубо звучащее слово, только что родившееся в его воображении.

Перед глазами Гордея замаячила чья-то протянутая рука с зажатой в ней плошкой, в которой дымились сушеные травы и кусочки древесной коры. Взяв плошку, он поднял ее над головой, и густой горький дым поплыл над алатырным камнем белыми клубами. Склонившись над Заряной, Гордей коснулся лезвием ее шеи, и в этот миг ему почудилось, что вместо нее на камне лежит Ведана. Проклятие вновь зазвучало в его ушах, и на этот раз оно прогремело с такой неистовой силой, что его рука дрогнула. Нож скользнул по коже, оставляя лишь тонкую, едва заметную царапину, из которой выступили две крошечные капли крови.

Гордей растерянно моргнул, понимая, что промазал и должен вновь пустить нож в ход, но не смог заставить себя это сделать: рука его вдруг обмякла и повисла плетью вдоль тела, словно отнялась, а нож со звоном упал на камень и скатился оттуда на голую, вытоптанную землю. Какое-то время его взгляд был прикован к двум каплям крови на шее Заряны, которые, казалось, светились во тьме, а внутри у него, в груди под амулетом, растекалось по жилам странное чувство, то ли незнакомое, то ли давно забытое — не жалость, не страх, а что-то, похожее на смирение, не раз испытанное им в далеком-далеком детстве за мгновение до того, как тяжелая отцовская рука обжигала его кожу, врезаясь в тело с такой силой, словно пыталась вышибить из него весь дух.

«Виноват — терпи!» — прошил его мозг, точно иглой, вынырнувший из глубин памяти голос отца, повторяющий эту фразу, как заклинание.

Гордей огляделся: не заметил ли кто, что разрез на шее Заряны получился слишком слабым, не смертельным? Все стояли, потупившись, — никто на него не смотрел. Выдохнув с облегчением, он вновь сосредоточил свое внимание на Заряне: вначале — на ее безмятежном лице с закрытыми глазами, потом — на разрезе, рядом с которым билась тонкая голубая жилка. «Совсем чуть-чуть не дотянулся. Что ж, такова, видно, ее судьба, — со смирением подумал Гордей. — Наверное, Ведана даже с того света сумела защитить свою дочь. Если я не смог убить Заряну с первого раза, значит, и второй раз не стоит пытаться. Когда все узнают, что она осталась жива, я сошлюсь на волю богов».

Повернувшись к присутствующим, он объявил тихим, вымученным голосом:

— Обряд завершен! Утром мы узнаем, очистилась ли она от скверны, и, если будет так, предадим ее тело огню. А теперь ступайте по домам, и пусть каждый из вас помолится за нее, попросит богов о снисхождении.

Люди потянулись к выходу с капища, унося с собой свет. Огни факелов в приподнятых руках плясали над головами, тонувшими во мраке, отчего казалось, что в лес уползает огромная огненная змея.

Клим подобрал нож и чашу с благовониями и молча удалился вслед за остальными, растворившись в темноте леса. Вскоре на капище, кроме Гордея, остался только Велеслав. Он продолжал смотреть на Заряну скорбным взглядом — судя по всему, не замечал, что она жива.

Гордей шагнул к сыну и положил руку ему на плечо.

— Идем домой. Все кончено, — сказал он мягко, и в его голосе прозвучала особая нотка, какая бывает у тех, кто просит прощения.

***

Ночь выдалась сырая и душная. Сквозь щели в ставнях тянуло болотом, и Гордею казалось, что этот запах уже вытеснил весь воздух из его опочивальни.

Вернувшись с капища в свои покои, он никак не мог заснуть и лежал, глядя в темный потолок. На уши ему давила тишина, непривычно глубокая, какая бывает на дне пропасти, где нет никакой жизни. Он прислушивался, надеясь уловить привычный звук, чтобы убедиться, что находится дома, в родной Неведани, а не в загробном царстве, но уже очень долго не раздавалось даже малейшего шороха, и в груди у него колючим комом нарастало беспокойство.