Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

Так оно и было до сих пор. Он даже проникся к Заряне родственными чувствами: как-никак, своя кровь.

И вот теперь он принял решение избавиться от нее.

Передумать было еще не поздно, и Гордей весь день просидел взаперти, терзаясь противоречиями в попытке понять, чего он боится больше — проклятия Веданы или собственной внучки, которая стала слишком своевольной и дважды за последний день нарушила его планы.

Характерный стук в дверь — череда громких и тихих ударов в определенной последовательности, известной лишь приближенным, — подсказал ему, что время вышло. Так и не изменив своего решения, Гордей выбрался из-за стола, вышел из светлицы и в компании Велемудра и Богумила, которые поджидали его за порогом, отправился вершить обряд над Заряной.

У сторожевой избы они сели в телегу, запряженную двумя лошадьми, и возница, старый немой Игнат, чье лицо скрывал глубокий капюшон холщовой накидки, повез их на капище, таившееся в лесных дебрях неподалеку от деревни. Старые деревянные колеса, не видавшие на своем веку ровных дорог, заскрипели, подпрыгивая на ухабах. Этот скрип, вплетавшийся в шум ветра и летевший над землей, походил на пронзительный жалобный крик, в котором Гордею вновь чудился голос Веданы. Он едва сдерживался, чтобы не зажать уши руками (не хватало еще, чтобы Велемудр и Богумил подумали, что у него нелады с головой), но как только они углубились в чащу, скрип резко прекратился, и стало слышно, как шуршит по днищу телеги густая высокая трава.

Когда впереди за деревьями замаячили огни ритуальных костров, возница остановился, и дальше Гордей и жрецы пошли пешком.

Все посвященные уже собрались на капище. Там была и Заряна. Она лежала на алатырном камне, закутанная в мешковину и обвязанная толстой веревкой, и не шевелилась. Гордей с затаенной надеждой предположил, что конвоиры, доставившие ее сюда, перестарались и свернули ей шею. Это, конечно, облегчило бы ему задачу: по традиции, им же введенной, обряд завершался тем, что жертве перерезали горло, и эту ответственную миссию Гордей всегда брал на себя, но теперь он не был уверен, что у него поднимется рука убить родную внучку.

Прежде чем шагнуть из тьмы к свету, Гордей огляделся — так, на всякий случай. На самом деле он не опасался незваных гостей, зная, что никто из жителей Неведани не осмелится покинуть свой дом после заката. Страх, въевшийся в души, был куда надежнее любых запретов. Ну а чужаков из других сел и деревень, и тем более из города, и вовсе ждать не приходилось: кто в своем уме отправится в заболоченный лес в такой час?

Правда, были еще рогатые, и вот они-то наверняка шастают где-то поблизости, но Гордей их не боялся — с тех самых пор, как Альберт Станиславович зачитал ему свои записи из тетради в коричневой обложке.

Еще поблизости могли бродить сбежавшие молодожены или Иван, но Гордей полагал, что никто из них, даже если и заметит огни, не сунется на капище, вокруг которого стоит заслон из крепких мужчин с каменными лицами. Это были те самые «нужные» люди, тщательно подобранные проницательным Велемудром. Им можно было доверить любую черную работу и не беспокоиться о том, что об этом узнает кто-то из сельчан. Они не ведали ни страха, ни жалости, служили верой и правдой и никогда ничего не требовали. По мнению Гордея, у них было слишком много хороших качеств, настолько, что это его настораживало и наводило на мысли о колдовском воздействии на них Велемудра — кажется, этот старый пройдоха скрывал в себе сильный дар, который позволял ему обтесывать человеческие души по своему лекалу.

Однако Гордей по опыту знал, что колдовская сила — вещь ненадежная, как и дружба с Велемудром, поэтому относился к «нужным» людям с некоторой опаской, особенно к Климу, высокому сутулому детине с изрытым оспинами лицом и немигающим взглядом по-рыбьи круглых, навыкате, глаз. Вот и сейчас, столкнувшись с ним нос к носу (Клим стоял, подпирая частокол у входа на капище и в полумраке сливался со столбами), Гордей невольно вздрогнул, и его мороз продрал по коже, когда тот, почтительно кивая, посмотрел на него исподлобья.

Двое других из числа «нужных» людей, Евсей и Панкрат, стоявшие по обе стороны от Клима, выглядели не столь пугающе, но имели не менее отталкивающий вид: один — приземистый, красномордый, с бычьей шеей, другой — тощий, как жердь, с длинными руками, свисавшими до колен. Поодаль топтался четвертый — юнец с золотыми кудрями, миловидный, как девушка. Несмотря на то, что внешне он разительно отличался от своих собратьев, по его холодным безжизненным глазам было видно, что у него такое же нутро, как и у них — обтесанное по лекалу Велемудра.

Во мраке угадывалось еще несколько мужских фигур, рассредоточенных вдоль ограды капища. Гордей неприятно удивился, заметив, что их довольно много. «И все они подчиняются Велемудру! Если он пожелает, то запросто сможет свергнуть меня, — промелькнула у него неприятная мысль, и тотчас прорезался внутренний голос, который не очень уверенно возразил: — Нет, Велемудр никогда так со мной не поступит! По крайней мере, пока у меня есть эта штука». Гордей схватился за свой амулет, как утопающий за соломинку, и с горечью подумал о том, что за всю жизнь так и не встретил ни одного человека, которому мог бы доверять, как самому себе.

Раньше у него была надежда на сына, но теперь… Как Велеслав переживет утрату дочери? Вдруг воспылает ненавистью к своему отцу?

Велеслав стоял у края капища, бледный, как луна, которая только начала подниматься над лесом. На первый взгляд, держался он неплохо, на его лице не было заметно ни тревоги, ни отчаяния — только ледяное спокойствие человека, который разучился чувствовать. Вероятно, поэтому Гордей поначалу принял его за одного из «нужных» людей, не сразу признав в нем своего сына.

Взгляд Велеслава, казалось, прирос к алатырному камню и мешку, в котором скрывалась его дочь, но вдруг метнулся в сторону, к Гордею. Сын приосанился, увидев отца. В его глазах читалась покорность, появившаяся там с тех пор, как он нашел в сундуке Веданы убитого младенца. После этого Велеслав больше никогда ему не перечил. «Не станет перечить и теперь», — решил Гордей и бросил собравшимся:

— Час пробил! Приступим!

Клим шагнул к алатырному камню, развязал веревки, стягивавшие мешок, и рывком сдернул его с Заряны. Ее голова безжизненно