Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

И все-таки, когда дверь ее комнаты вдруг отворилась без стука, среди визитеров, возникших на пороге, Гордея не оказалось. Это были рыжеусый хитроглазый Лука и злобный здоровяк Буян. Вид дозорных не предвещал ничего хорошего. Не утруждая себя ни приветствиями, ни объяснениями, они шагнули к ней, грубо схватили под руки и куда-то поволокли. Их жесткие пальцы глубоко впились в ее плечи, прошивая кожу острой болью, но Заряна не сопротивлялась и не кричала. Зачем? Справиться с двумя верзилами ей все равно не под силу, а крики разбудят родителей и братьев, которые наверняка еще спят. Она не хотела тревожить родных, пусть уж спокойно досмотрят свои сны, прежде чем узнают о том, что с ней стряслась беда. К тому же вряд ли они чем-то ей помогут: никто в деревне не осмеливался перечить Гордею, а Заряна не сомневалась, что ее схватили по приказу старейшины. Скорее всего, Гордей решил не идти к ней лично, а послал дозорных — вероятно, таким образом хотел дать понять, чтобы она не рассчитывала на его снисхождение. Что ж, это было вполне в его духе.

Заряна обмякла, позволив своим конвоирам вытащить себя из дома. Ночная прохлада просочилась под тонкую ткань платья, усиливая дрожь, сотрясавшую ее от страха, но она лишь крепче стиснула зубы, чтобы не вырвался невольный всхлип, и пыталась утешиться тем, что дед никогда не был с ней слишком суров. Может быть, и в этот раз отругает да сменит гнев на милость, как бывало всегда.

Но она ошибалась.

Гордей не то что не отругал ее, он на нее даже не взглянул, когда Лука и Буян, проследовав вместе с ней через пустынный двор, вошли в сторожевую избу. Дед стоял в углу в компании жрецов Велемудра и Богумила. Пока дозорные отпирали массивную дверь в темницу, ту самую, которую этой ночью покинул Иван, жрецы начали перешептываться, бросая на Заряну неодобрительные взгляды, а Гордей, не проронив ни слова, отвернулся и уставился в пол, словно его внезапно заинтересовали трещины в половицах.

— Дедушка! — крикнула Заряна со слезами в голосе, но он и бровью не повел, только его пальцы, сцепленные за спиной, слегка дрогнули. Казалось, он окончательно отрекся от нее.

Дозорные втолкнули ее в крошечное помещение — теснее, чем ларь для муки в подклети — и захлопнули дверь.

Заряна тотчас прильнула ухом к двери, надеясь услышать что-нибудь такое, что прольет свет на ее дальнейшую судьбу, и когда жрецы заговорили в полный голос, вероятно, полагая, что их слова не проникнут сквозь толстую преграду и не достигнут ее ушей, ноги у нее подкосились.

— Обряд очищения — единственный способ спасти душу этой ведьмы! Сегодня же ночью Заряна должна истечь кровью на алатырном камне! — заявил Велемудр.

Она сползла по двери и съежилась на полу. Подслушивать ей расхотелось, но, как назло, каждая фраза звучала так отчетливо, словно стены темницы растворились в воздухе. Ну или Велемудр был прав, называя ее ведьмой.

— Перед закатом начнем, как обычно, — вторил ему Богумил таким тоном, словно все уже было решено.

— Погодите-ка, — донесся вдруг откуда-то тихий голос, тонкий и неуверенный, как у нашкодившего ребенка. — Она не виновата! Преступника выпустил я, меня и наказывайте!

Заряна с удивлением осознала, что это говорит Фрол, дозорный, которого она обвела вокруг пальца. Кажется, он пытался заступиться за нее. Глаза защипало от слез, и она зажмурилась, позволяя им пролиться. Такого благородства она от Фрола не ожидала и, тронутая до глубины души, устыдилась того, что была о нем плохого мнения.

— А как же, и ты получишь по заслугам! Кикиморы болотные будут тебе рады, — ядовитым тоном ответил ему Гордей и с явным сожалением добавил: — Я ведь хотел тебя вместо Луки старшим назначить! Хорошо, что не успел. Уведите его, заприте в свинарнике, позже будем с ним разбираться! — Последняя фраза была адресована уже не Фролу, а другим дозорным.

Послышалась возня, раздался тяжелый топот, хлопнула дверь, и на мгновение стало тихо, а потом Гордей заговорил снова:

— Все из-за проклятого платья! Вот зачем она его надела?!

Казалось, он не столько обращался к жрецам, сколько просто сетовал на то, что так сложилось.

«При чем здесь платье?» — удивилась Заряна и прислушалась, ожидая, что следующие слова деда ответят на ее вопрос, но он ничего больше не сказал, лишь тяжело вздохнул, а затем медленно зашаркал к выходу. Вслед за этим послышались удаляющиеся шаги жрецов, снова хлопнула дверь, и Заряна разрыдалась. Она понимала, что слезами горю не поможешь, но оставаться в тишине наедине со своими мыслями было еще хуже.

Ей не хотелось думать о том, что родной дед обрек ее на смерть и жить ей осталось лишь до заката.

***

Гордей вышел из сторожевой избы, мечтая лишь об одном: поскорее вернуться в свои покои, чтобы отгородиться от всех — от людей, от шума, от дневного света. Он бы с радостью отгородился и от собственных мыслей, если бы знал, как это сделать. Мысли назойливо лезли в голову, как навозные мухи в отхожее место, мельтешили там и зудели, заглушая все внешние звуки. Он даже не слышал шагов Велемудра и Богумила, которые шли следом за ним и дышали ему в затылок, не осмеливаясь обогнать.

Мыслей становилось все больше, и они одна за другой вспыхивали в мозгу, вызывая физическую боль и ощущение, что ему в череп забивают гвозди.

Гордей плелся по двору, не видя ни земли, ни неба, и ругал себя на чем свет стоит.

«Родную внучку приговорил! Гнилая душонка! Одной ногой в могиле, а все цепляешься за власть, будто ты вечный!»

На душе у него стало до того скверно, что больше он не в силах был выносить эту му́ку и начал сам перед собой оправдываться:

«Я ж не для себя — для людей стараюсь. Зарянка того и гляди заневестится, а тогда в ней древний дар откроется, ведь она нашего, колдовского роду-племени, где испокон веку бабы правили. Начнет она верховодить и погубит деревню! Нельзя этого допускать. Она, вон, уж и в платье свадебное вырядилась — не ровен час, замуж выскочит. Ведь