Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

Пока мы невозмутимо беседовали с Вебером, «Юнкерсы» заходили на город волна за волной, их характерный завывающий вой перекрывал грохот разрывов. Наш дом не пострадал и в этот раз, но я видел из окна, как неподалёку сложилось двухэтажное здание, превратившись в густое облако пыли и кирпичной крошки.

Ударная волна докатилась до нас, заставив дребезжать оконные стёкла. Но стекла, проклеенные бумагой крест-накрест, пока выдерживали эту нагрузку. Штемпель в очередной раз закатил истерику, и мне пришлось привести его в чувство парой звонких пощёчин.

А вот Фича молчал. Радист держался — я видел, как ему страшно, но сорваться в истерику он себе не позволял. Вечером я сделал Веберу очередную перевязку. Рана выглядела всё лучше — края подсыхали, сукровица сочилась уже совсем чуть-чуть. Барон лежал, глядя в потолок, и молчал. Только когда я закончил бинтовать, он тихо произнёс:

— Пушкарь. Завтра… или послезавтра они точно войдут…

— Надеюсь на это, — кивнул я, — иначе нам придётся последний хрен без соли доедать.

— Когда немцы войдут — вы всё равно не высовывайтесь. Сидите тихо. Я сам…

— Понял, Максим Константинович. Пару-тройку дней мы еще сможем продержаться.

Ночью бомбёжки не прекращались. «Юнкерсы» летали даже в темноте, ориентируясь по заревам пожаров. Пол дрожал непрерывно, стёкла звенели, а где-то совсем рядом рвались фугасы. Я лежал на диване с закрытыми глазами, но уснул только под утро.

А утром пятого августа я проснулся от тишины. Не от взрывов, не от рёва самолётов, не от свиста авиабомб — от тишины. Абсолютной, звенящей и совершенно неестественной. Такой тишины в Рославле не было, наверное, с самого начала войны.

Я вскочил с дивана и бросился к окну. Отдёрнул штору — улица была пуста: ни патрулей, ни прохожих, ни даже бродячих собак.

А затем раздался гул. Сначала едва различимый, но постепенно нарастающий. Я понял, что это такое, ещё до того, как увидел. Танки. Из-за поворота улицы, расположенного метрах в трёхстах от нашего дома, показалась первая машина — серая угловатая «тройка», с крестом на броне.

За ней еще одна и еще. Они шли медленно, осторожно, временами поворачивая башни из стороны в сторону. За танками потянулась пехота — серые цепочки стрелков-шютце, пригнувшись, двигались вдоль стен домов.

— Пушкарь… — Фича тоже пялился в окно, стоя за моей спиной. — Немцы!

— Они, — коротко ответил я. — Город взят.

Из спальни донёсся голос Вебера:

— Пушкарь! Иди сюда.

Я зашёл в спальню гауптманна.

— Вошли? — спросил немец.

— Вошли, Максим Константинович, — кивнул я. — Танки и пехота.

Вебер медленно кивнул. На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение — словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.

— Хорошо. Значит, дождались…

Да, Рославль, в конце концов, пал, но не так, как в моей памяти — не 3-го августа, а 5-го. Не с котлом для 28-й армии, а с её отходом за Десну. А для меня начиналась новая глава — работа в оккупированном немцами городе под прикрытием. Игра, в которой одна незначительная ошибка может стоить жизни. А где оно сейчас по-другому?

Первый день оккупации тянулся бесконечно. Я дежурил у окна, осторожно отодвигая край шторы и глядя на улицу. Немцы хозяйничали в городе, устраиваясь здесь основательно, методично, по-немецки. В моей прошлой истории они хозяйничали в городе больше двух лет.

Сначала прошли танки и пехота. Колонны техники тянулись по главным улицам, занимая ключевые перекрёстки, мосты и здания. На углу Коммунистической выставили вооруженный пост с пулемётом на треноге, огородив его мешками с землёй и песком.

Затем потянулись грузовики — «Опели», «Форды» — с солдатами, с ящиками, с бочками горючего. Колонна шла за колонной без конца и края. Вебер из спальни не выходил весь день. Я заглянул к нему пару раз — барон лежал на кровати с закрытыми глазами. То ли спал, то ли хрен его знает — рана, похоже, не беспокоила его слишком сильно.

С наступлением темноты вся наша весёлая гоп-компания завалилась спать. А наутро шестого августа я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза — Фича стоял надо мной:

— Пушкарь… Пушкарь, проснись — Барон зовёт.

Я поднялся, потянулся и пошел в комнату немца. Вебер сидел на краю кровати, уже одетый. На нём была чистая отглаженная рубашка. Раненая рука покоилась на перевязи, но сидел барон прямо.

— Слушайте сюда, — произнёс он, когда мы с Фичей вошли. — Выходим сейчас. Все. Никаких разговоров на улице, пока я не разрешу. Никаких резких движений. Понятно?

— Понятно, Максим Константинович.

— Штемпель! — Вебер повысил голос.

— Я… я здесь… герр Вебер…

— Слышал, что я сказал?

— Слышал…

— Тогда идём.

Немец поднялся с кровати, покачнувшись на мгновение — я видел, как его пальцы вцепились в край тумбочки. Но он удержался на ногах. Затем развернул плечи и выпрямился, воинственно выставив подбородок вперёд — настоящая военная выправка.

— Вперед! — повторил он и направился к двери.

Мы вышли на улицу, вдохнув утренний воздух, пропахший гарью и порохом. Стены дома местами были посечены осколками, но у нас в квартире по какой-то случайности даже оконные стёкла уцелели.

Вебер шёл первым — медленно, но уверенно. Я держался в полшаге за ним, готовый подхватить, если он вдруг рухнет. Фича плёлся позади, сгорбившись, засунув руки в карманы широких штанов и надвинув кепку на самые глаза. А замыкал нашу процессию Штемпель, семенивший сзади мелкими шажками, то и дело оглядываясь, как затравленный зверь.

На немецкий патруль мы наткнулись сразу — трое солдат вермахта стояли у перекрёстка, лениво покуривая и вяло разглядывая прохожих — вернее, тех немногих, кто рискнул выйти на улицу вместе с нами. Один из них — рыжий унтер-офицер с закатанными рукавами — заметил нас, ткнул локтем товарища и что-то сказал, указывая в нашу сторону. Все трое мгновенно подобрались — видимо, что-то их насторожило в нашем облике.

— Хальт! — рявкнул рыжий по-немецки. — Хэндэ хох!

Штемпель за моей спиной вздрогнул и присел, словно его ударили. Фича, наоборот, спокойно остановился и поднял руки. Я тоже поднял, не желая тупо подставляться под пули. А Вебер… Вебер не остановился и рук не поднял, одна у него вообще не поднималась из-за ранения. Он продолжил идти — медленно, размеренно, как и шёл. Только подбородок поднял чуть выше.

— Стоять, руки вверх! — зло повторил унтер по-немецки, шагнув навстречу и вскидывая к плечу карабин.

И тогда Вебер заговорил, тоже на немецком. Чисто, без малейшего акцента, голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок — таким голосом говорят люди, привыкшие, что им подчиняются без раздумий.

— Я гауптманн