Дотянуться до легенды 3 - lanpirot
— Неплохо, — констатировал я, приступая к перевязке. — Заживает.
— Хорошо почистил, — хрипло произнёс Вебер.
Я закончил бинтовать, но не ушел — ведь зачем-то немец меня позвал.
Вебер помолчал, глядя куда-то в сторону, а затем произнёс:
— Сегодня опять нужно выйти на связь.
— Что именно передать, Максим Константинович?
Гауптманн поморщился, подбирая слова.
— Передать, что десантная группа попала в засаду. Что красные знали точные координаты. Что вся группа была уничтожена… Пусть начальство делает выводы и ищет утечку… Ну, и что мы ждём дальнейших указаний. Текст я напишу, Фиса пусть зашифрует.
Я кивнул, стараясь не выдать себя — ведь все шло по нашему плану.
— Понял, Максим Константинович. Сделаем.
— Иди…— Вебер посмотрел мне прямо в глаза. — Я позову…
Я вышел из спальни, и мой взгляд неожиданно зацепился за часы, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти двенадцать. А сегодня третье августа! Я замер, пытаясь осмыслить, что произошло.
В голове всё смешалось в сплошную кашу.
Я отлично помнил, что именно сегодня, 3 августа 1941 года, около десяти часов утра, передовые части 4-й танковой дивизии вермахта ворвались в город. А вслед за ними подошедшие силы пехотных корпусов окончательно закрепили контроль и замкнули кольцо окружения вокруг 28-й армии генерала Качалова.
И вот третье августа наступило. Время — без четверти двенадцать. А город пока не взят! История изменилась, и уже бесповоротно. Я сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. Качалов жив. Армия не в котле. Тридцать восемь тысяч наших солдат — не в немецком плену.
А Рославль до сих пор не взят немцами, а каждый «лишний» день обороны — это сорванный график наступления вермахта — это потерянное время для Гудериана, которому нужно всеми правдами и неправдами прорываться к Москве.
Я прислонился спиной к косяку и закрыл глаза, радуясь еще одной маленькой, но такой важной победе. Мы еще повоюем…
Глава 3
Я открыл глаза и отлепился от косяка. Хватит сопли жевать — дела не ждут! Вебер продиктовал текст радиограммы, и теперь его нужно было зашифровать и отправить в эфир. Пусть немецкая разведка ищет несуществующего «крота». Но сегодня ночью нам с напарником предстояла еще одна ночная вылазка к рации.
— Фича! — негромко позвал я, заглядывая на кухню. — Сейчас тебе Барон текст сообщения накидает, надо его зашифровать. А ночью опять пойдём…
— Куда? — ради проформы поинтересовался он, вяло ковыряясь в тарелке с картошкой. Было видно, что он еще до конца не выспался после наших лесных приключений.
— К шарманке твоей, куда же ещё, — усмехнулся я, наваливаясь на картошку, которую не доел.
После того, как Вебер выдал текст радиограммы, а Фича его зашифровал, я распорядился, чтобы он отправлялся спать. Да и сам я тоже завалился «давануть на массу», чтобы остаток дня не тянулся мучительно долго. Да и силы нужно было восстановить.
Проснулся я, когда солнце уже клонилось к закату. Я выглянул из окна на улицу: город жил своей лихорадочной прифронтовой жизнью. Колонны грузовиков, текущие по улицам, пешие подразделения красноармейцев, нездоровая суета военных патрулей. Канонада на западе не прекращалась ни на минуту, и с каждым часом она звучала всё ближе.
Как только стемнело, мы с Фичей выскользнули из квартиры. Ночь встретила нас прохладой и тревожной тишиной. Город продолжал жить в режиме строгой светомаскировки: ни огонька в окнах, ни фонаря на столбах. Только где-то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами — тяжёлая артиллерия как с нашей, так и вражеской стороны вела нескончаемую перестрелку.
Маршрут до промзоны был уже изучен вдоль и поперёк, но мы всё равно добрались до места только через час. Разрушенная бомбёжкой территория встретила нас тишиной и запахом ржавого металла. Мы пробрались сквозь завалы к знакомому бетонному бункеру. Я открыл тяжёлую железную дверь и жестом велел Фиче заходить.
Передача на этот раз была совсем короткой. Но этой короткой радиограммой мы основательно расшерудим фашистских пауков в банке. Пусть они пожирают сами себя. Затем мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл тоже без приключений.
* * *Четвёртое августа началось с бомбёжки: рёв моторов «Юнкерсов» разорвал утреннюю тишину около шести часов утра. Я вскочил с дивана, инстинктивно нащупывая под подушкой «ТТ». Пол дрогнул, окна задребезжали, а где-то рядом рвануло так, что с потолка посыпалась мелкая пыль.
— Пушкарь, опять бомбят! — Соколов выскочил из комнаты в одной нижней рубахе, белый как полотно.
— Отставить панику, Штемпель! — коротко бросил я, подходя к окну и чуть отодвигая край шторы. — Побомбят-побомбят и перестанут.
— А если…
— Не будет никакого «если»! Иди уже!
Так-то этот предатель прав, если жахнет по нам бомбой — мало никому не покажется. Но разводить панику я права не имел. Жахнет, так жахнет. По штемпелю и фрицу слез лить не буду, а вот Фичу жалко — он только-только на правильные рельсы вставать начал.
Небо над Рославлем было затянуто чёрным маслянистым дымом. Сквозь него то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий бомбардировщиков, заходящих на цели. Земля опять содрогнулась, а в небо, квартала через два от нашего, взметнулся гигантский столб огня и копоти.
Из спальни, прихрамывая, появился Вебер. Барон был бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней — как лом проглотил. Хотя я видел, что если понадобится, он может легко притвориться кем угодно — и хромым, и горбатым, совершенно забыв о военной выправке. И в его глазах я не видел страха.
— Очередной авианалёт, — тихо произнёс он. — Войска вермахта вот-вот должны взять Рославль.
— Да они весь город в пыль быстрей сотрут, прежде чем пехота войдёт, — недовольно фыркнул я. — Да и когда они там войдут?
— Война, — спокойно произнёс Вебер. — Войдут — это вопрос времени. А нам нужно продержаться до этого момента.
— Продержаться… — хмыкнул я. — Легко сказать — у нас скоро жратва закончится.
Проблема с едой встала остро ещё сегодня утром — Штемпель, который ещё два дня назад хвастался запасами на «полторы недели», с виноватой миной объявил, что еды, оказывается, осталось не так много, и что мы с Фичей жрём, как не в себя.
— Пушкарь, — сказал мне тогда Соколов, стоя посреди кухни и виновато разводя руками, как провинившийся школьник, — я… я не знал, что всё так затянется. Думал, фрицы раньше войдут…
— Думал он, — буркнул я. — Головой надо было думать,