Диггер - Александр Науменко

Ксения легла рядом, на бок, подтянув колени. Её дыхание постепенно выравнивалось.

— Звёзды, — прошептала она.

— Да.

— Красиво.

Я не ответил. Красиво. Да. Звёзды ничего не знают. Им всё равно. Они горели миллиарды лет до нас и будут гореть миллиарды после. Атомная война, гибель города. Сколько-то миллионов жизней, обращённых в пепел, а Сириус светит с прежней яркостью, и Полярная звезда стоит на месте, как всегда.

Егор подошёл, сел рядом.

— Что дальше? — спросил он, обращаясь к Жиле, который расположился в пяти шагах.

Жила приподнялся на локте.

— Дальше идём по Калужскому шоссе. На юго-запад. Троицк, Подольск, дальше. Чем дальше от Москвы, тем чище. Ищем укрытие, деревню, посёлок, любое поселение, где есть крыша, вода и люди.

— Сколько ещё идти?

— Километров двадцать до Троицка. Но не обязательно дотуда. Если найдём что-то раньше, остановимся.

Егор кивнул.

— Люди не выдержат ещё двадцать, — произнёс он тихо, глядя на нашу группу.

— Знаю, — ответил Жила. — Поэтому ищем ближе.

Привал кончился. Подъём дался тяжело. Каждый вставал по-своему. Дима пружинисто вскочил, как по команде «подъём», будто не лежал, а просто ждал сигнала. Крот поднялся грузно, разминая плечи. Егор встал и потянул за собой Таню, которая сопротивлялась сну, как ребёнок, которого будят в школу. Михаил растолкал Лёню, и тот поднялся, покачиваясь, щурясь в темноту.

Ирина не могла встать. Кирилл тянул её за руки. Она пыталась опереться на здоровую ногу, но тело не слушалось. Дима подошёл, молча подхватил её под мышки, поставил вертикально. Она охнула, схватилась за его плечо.

— Спасибо, сынок, — прошептала она, и слово «сынок», адресованное незнакомому двадцатилетнему солдату, прозвучало так естественно, что никто не удивился.

Анатолий поднялся, пошатнулся, схватился за Лену. Даша, разбуженная движением, захныкала, но тут же замолкла, когда мать подхватила её на руки.

Ксения встала сама, отказавшись от моей руки. Я видел, как она стиснула зубы, как побелели костяшки пальцев, сжавших кулаки. Каждый шаг на правую ногу стоил ей гримасы, которую она пыталась скрыть и которая всё равно прорывалась.

— Обопрись на меня, — предложил я.

— Сама.

— Ксюш.

— Сама, Антон. Я должна сама. Хотя бы немного.

Упрямство. То самое, хрупкое и глупое одновременно. Я не стал спорить. Шёл рядом, готовый подхватить, но не навязываясь. Она прошла метров двести самостоятельно, прихрамывая, стискивая зубы, шипя на каждом шагу. Потом правая нога подвернулась, и она покачнулась, и я поймал её, машинально, не думая.

— Всё, — вздохнула она тихо. — Ладно. Обопрусь.

И навалилась на моё плечо, и мы пошли дальше, и ночь обхватила нас со всех сторон, холодная, бесконечная, пахнущая пеплом.

Наша группа шагала по обочине шоссе. Асфальт ровный, без воронок, без обломков. Машины на шоссе стояли реже, чем на МКАД, некоторые полосы пусты. Ночь давила сверху, тёмная, настоящая, не подсвеченная пожарами. Зарево Москвы осталось позади, за спиной, рыжеватое пятно на горизонте, как закат, который не кончается.

Фонари у нас ещё работали, но Жила приказал выключить все, кроме одного, своего. Батарейки нужно беречь. Мы шли в полутьме, ориентируясь по серой ленте шоссе и по звёздам.

Ксения хромала всё сильнее. Я чувствовал, как она наваливается на меня с каждым шагом тяжелее. Её дыхание стало рваным, коротким, с паузами, как у человека, который собирает волю в кулак перед каждым шагом.

— Ксюш, — произнёс я тихо. — Может, остановимся?

— Нет. Идём. Только не из-за меня.

— Ты еле идёшь.

— Значит, буду еле идти.

Упрямство в её голосе, жёсткое, хрупкое, как скорлупа, за которой паника, усталость и боль, тронуло что-то глубоко внутри, что-то, чему я по-прежнему отказывался давать имя.

Я молча перехватил её удобнее, так чтобы она почти не наступала на правую ногу, и мы пошли дальше, неуклюжие, как трёхногий стул, но движущиеся.

Прошёл ещё час. А может полтора. Я перестал следить за временем. Шоссе тянулось, почти пустое, серое, бесконечное. По обочинам тёмные контуры деревьев, за ними поля, невидимые в темноте, но ощутимые по запаху. Сырая земля, прелая трава, осенняя горечь.

А потом, впереди, далеко, мелькнул свет. Не электрический. Живой. Огонь. Костёр.

Жила поднял руку. Все остановились.

— Видите? — спросил он.

— Вижу, — ответил Егор.

— Лагерь, — произнёс Крот.

Мы стояли на шоссе и смотрели на далёкий огонёк, мерцающий в темноте. Костёр. Кто-то жёг костёр. Может, беженцы. Может, местные. Может, военные. Может, мародёры. Может, просто люди, замёрзшие и напуганные, ищущие тепла.

Жила обернулся к нам.

— Идём осторожно. Тихо. Подходим, оцениваем. Если мирные, контактируем. Если нет, уходим.

Мы двинулись к огню. Медленно, осторожно, переступая по обочине. Свет становился ярче. Я различил контуры, несколько десятков фигур вокруг костра, машина рядом, грузовик, кажется. Навес из брезента.

Ксения прижалась ко мне крепче. Я чувствовал, как колотится её сердце, через куртку, через рёбра, частое и гулкое.

Мы приближались к свету. Другие люди, что шли по дороге, также двигались туда.

Ближе к лагерю мы замедлились. Жила шёл впереди, настороженный, как кот у незнакомой двери. Рука в кармане, на рукояти ножа. Крот рядом, с ломом. Дима чуть позади, собранный, готовый.

Глава седьмая

Новый дом.

Костёр оказался не один. За первым, тем, что мы увидели с дороги, горели ещё три, расставленные полукругом у обочины шоссе, скрытые холмом. Между ними, тёмные, угловатые, стояли военные машины, два БТР-80 с задранными вверх стволами, три «Урала» с тентами и санитарный «КамАЗ» с красным крестом на борту, едва различимым в свете пламени. Чуть дальше, на поле за обочиной, белели палатки, штук десять или двенадцать, армейские, с натянутыми растяжками. Над одной из них провисал брезентовый навес, под которым угадывались столы, котлы, дымящаяся полевая кухня.

Вокруг костров сидели люди. Много. Военные в форме, с автоматами за спиной, и гражданские, закутанные, грязные, с