Диггер - Александр Науменко
Егор сидел на соседней лавочке, обнимая Таню. Она молчала, уставившись в землю. По её щекам текли слёзы, медленно, без всхлипов, просто текли, как вода из неплотно закрытого крана. Егор гладил её по голове и молчал.
Жила проверил дозиметр. Посмотрел на экран. Убрал. Достал снова, посмотрел ещё раз.
— Ноль-три, — сообщил он. — Падает. Ветер гонит облако на восток, от нас. Если продолжится, дойдём нормально.
Мне нужно было сделать кое-что. Уже давно нужно, но я откладывал, потому что вроде как не до того, потому что мир рушился и люди умирали, и заниматься собственными мелкими потребностями казалось стыдным. Но организм не интересовался моральными дилеммами. Он хотел пить, есть, спать и справить нужду. Последнее стало неотложным.
Я отошёл за кусты, на край сквера. Темнота, тишина, только далёкий гул пожаров. Стоял, глядя на багровый горизонт, и думал о странности происходящего. Мир закончился, а мочевой пузырь функционирует по расписанию. Биология не считается с геополитикой.
Вернулся. Ксения сидела на лавочке, подтянув колени, и жевала крекер. Маленькие кусочки, медленно, тщательно. Каждый крекер она разламывала на четыре части и ела по одной, растягивая. Разумно. Неизвестно, когда будет следующая еда.
Я сел рядом, достал свой крекер. Сухой, солёный, безвкусный. Но желудок принял его с благодарностью, отозвавшись урчанием, таким громким, что Ксения повернула голову.
— Извини, — пробормотал я.
— Ничего. У меня так же.
Мы жевали молча, сидя на лавочке в сквере мёртвого города, под небом, которое тлело.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не поворачивая головы.
— О чём?
— О том, что я ещё вчера злилась на подругу. Она взяла мой фен и не вернула. Фен, Антон. Я злилась из-за фена. А сейчас подруга, возможно, мертва, и фен расплавился вместе с общежитием, и мне так стыдно за ту злость, что хочется кричать.
— Не кричи. Сбережём силы.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Все мы злились из-за ерунды. Все. Я ругался с братом из-за того, кто будет мыть посуду. Ругался с девушкой из-за того, что забыл позвонить. Ругался с преподавателем из-за двойки на зачёте. Теперь это всё, пыль. Меньше пыли. Атомы.
— Атомы, — повторила она. — Забавно. Мир превратился в атомы, и наши проблемы тоже.
Мы помолчали. Крекеры кончились. Я открыл бутылку воды, сделал два глотка, протянул ей. Она выпила, вернула. Бутылка стала на треть легче.
— Антон.
— Да?
— Если мы выберемся… если всё каким-то чудом наладится… ты думаешь, мы будем помнить эту ночь?
— Каждую секунду, — ответил я, и это было правдой.
Крот грыз сухарь, сидя на земле, привалившись к фонарному столбу. Жевал медленно, методично, как механизм.
Анатолий пялился в пустоту. Лена сидела рядом, держа Дашу на коленях. Девочка уснула, свернувшись в клубок. Жёлтые сапожки торчали из-под полы материной куртки.
Мать подростка, Ирина, я услышал её имя, когда Дима тихо позвал:«Ирина Сергеевна, выпейте воды», лежала на лавочке, вытянув распухшую ногу. Лицо серое, измождённое, с синими тенями под глазами. Но сами глаза открыты, и в них упрямство. Твёрдое, несгибаемое, материнское.
Сам же Дима сидел на корточках, прислонившись к дереву. Закрыл глаза. Дышал ровно. Отдыхал, как обученный, используя каждую секунду привала для восстановления.
Тощий в очках лежал на траве, раскинув руки. Грудная клетка ходила ходуном. Хрипы стали громче. Его брат сидел рядом, положив руку ему на живот.
— Лёнь, ты как?
— Задыхаюсь.
— Опять астма?
— Ингалятор дома остался. На тумбочке. Рядом с будильником.
Голос у тощего, Лёни, тонкий, свистящий, с паузами между словами.
— Может, в аптеке найдём по дороге, — пробормотал коренастый.
— Может.
Я запомнил: аптека. Если попадётся, то нужен ингалятор. Я не знал точно, какой, но запомнил.
Привал кончился. Мы поднялись и пошли дальше.
Следующие несколько кварталов тянулись довольно однообразно. Дворы, арки, проулки. Однообразие нарушалось деталями, от которых хотелось зажмуриться и бежать.
Пожар в многоэтажке. Три верхних этажа двенадцатиэтажного дома горели. Огонь выбивался из пустых оконных проёмов, языки пламени лизали фасад. Внизу, у подъезда, валялся различный хлам. Мебель, коробки, одежда. Люди выбрасывали из окон, пытаясь спасти, или просто в панике кидали вниз всё подряд. Рядом лежал матрас, двуспальный, цветастый, как клумба.
На парковке около торгового центра стояли машины, штук тридцать. Все мёртвые. Одна «Газель», грузовая, с надписью «Свежие овощи» на борту, накренилась. Задние колёса провалились в яму, которой раньше не существовало. Асфальт просел, обнажив трубы водопровода.
Мы нашли аптеку. Точнее, то, что от неё осталось. Витрина разбита, дверь сорвана с петель. Внутри бардак. Полки опрокинуты, упаковки рассыпаны. Кто-то уже побывал здесь, но не всё взял. Жила кивнул, и мы с Кротом вошли.
Я шарил по полкам, выгребая всё, что мог опознать. Бинты, несколько рулонов. Йод, флакон. Анальгин, две пачки. Активированный уголь. Пластыри. И, в самом углу, за опрокинутым стеллажом, ингалятор. Сальбутамол. Я схватил его, проверил, что баллон не пустой. Распылитель работает.
— Крот! Ингалятор нашёл.
— Бери.
В нос бил запах лекарств, спирт и что-то приторное, разлившееся из разбитых флаконов. Ноги хрустели по стеклу и пластику. Я присел за перевёрнутым прилавком и принялся перебирать содержимое, попутно прислушиваясь к звукам снаружи.
Крот работал быстро, эффективно, как опытный мародёр. Хотя он не был мародёром, он был диггером, а диггер привык действовать в условиях ограниченного времени и пространства. Хватать нужное, игнорировать лишнее, уходить. Он набивал рюкзак, не разбирая упаковки, просто сгребая с полок всё, что выглядело полезным.
— Антибиотики ищи, — бросил он мне, не оборачиваясь. — Амоксициллин, цефтриаксон, что найдёшь. И перекись. Обязательно перекись.
Я нашёл перекись. Два флакона, пластиковых, по сто миллилитров. И упаковку амоксициллина, вскрытую, но почти полную, не хватало двух таблеток из двадцати. Сунул в карман.
В дальнем углу аптеки обнаружилась подсобка. Дверь заперта, но Крот дёрнул ручку, и хлипкий замок вылетел. Внутри, на стеллажах, стояли коробки. Бинты, шприцы, упаковки с ватой, йод, зелёнка. Нетронутый запас.
—