Диггер - Александр Науменко

Я набрал столько, сколько влезало в карманы и рюкзак. Бинты, пластыри, упаковку ибупрофена, мазь от ожогов, ещё один ингалятор, на запас. Когда я выбрался обратно на улицу, Ксения посмотрела на мои оттопыренные карманы и чуть усмехнулась.

— Как хомяк.

— Хомяк, который ходит на двух ногах и несёт медикаменты. Самый полезный хомяк в постапокалипсисе.

Она фыркнула. Тихо, коротко. Почти смешок, и от этого звука что-то внутри потеплело, хотя на улице было два градуса и ветер нёс пепел.

Я подошёл к тощему Лёне, протянул ингалятор. Он посмотрел на баллончик, потом на меня. Его глаза за треснувшими стёклами очков расширились.

— Салбутамол, — прочитал он. — Боже.

Он схватил ингалятор, встряхнул, сделал два вдоха. Через минуту его дыхание выровнялось, хрипы отступили. Его брат, Михаил, посмотрел на меня и молча протянул руку. Я пожал.

Мы двигались дальше. Город менялся. Чем дальше на юго-запад, тем меньше разрушений, тем целее дома, тем реже тела на улицах. Ударная волна слабела с расстоянием, и здесь, в пяти-шести километрах от предполагаемого эпицентра, она уже не убивала напрямую, а только выбивала стёкла и ломала деревья.

Но следы паники никуда не делись. Брошенные машины. Открытые двери подъездов. Рассыпанные вещи на тротуарах. И тела. Реже, чем ближе к центру, но они попадались. Один мужчина лежал в луже у бордюра, лицом вниз, а вокруг головы тёмный ореол. Рядом разбитая бутылка водки. Я не понял, он упал, ударился головой и умер? Или его ударили? Или выпил и заснул, а потом радиация… Я не знал и не хотел знать.

Жила вёл нас через дворы и проулки, избегая широких улиц. Фон держался на ноль-три, ноль-четыре. Ветер дул с юго-запада. Чистый, если можно назвать чистым ветер, несущий пепел. Но осадки прекратились. Серые хлопья оседали реже, и дышать стало чуть легче.

Через час ходьбы мы вышли к парку. Небольшой, городской, с аллеями и прудом. Деревья здесь пострадали меньше. Крупные дубы выстояли, потеряв лишь верхние ветки. Кустарник полёг, но не вырван с корнем. Пруд мерцал в свете далёких пожаров, маслянисто-чёрный, с тонкой плёнкой пепла на поверхности.

На аллее, у скамейки, сидела женщина. Одна. Немолодая, лет шестидесяти, в длинном пальто, в берете, сдвинутом набок. На коленях у неё лежала кошка, серая, полосатая. Женщина гладила животное и тихо разговаривала с ним.

Мы прошли мимо. Женщина подняла голову, посмотрела на нас, как на призраков. Не окликнула. Не попросила о помощи. Просто смотрела и гладила кошку.

— Мать, шла бы ты в безопасное место, — посоветовал ей Крот.

Я обернулся. Она снова опустила голову и продолжила разговаривать с кошкой. Тихий, ровный голос, слова неразборчивы. Кошка мурлыкала.

Ксения сжала мою руку крепче. Я почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Не могу, — прошептала она. — Не могу это видеть.

— Можешь, — ответил я, сам не зная, правда ли это.

Она замолчала. Шла рядом, прихрамывая, цепляясь за меня, и молчала. Я нёс часть её веса и шёл, и тоже молчал, потому что слова кончились. Все слова, какие существовали, кончились где-то между аптекой с ингалятором и женщиной с кошкой на скамейке.

Я хотел сказать ей что-то ещё. Что-то важное, настоящее, не утешение и не пустую фразу. Но слова не складывались. Они рассыпались в голове, как осколки стекла под ногами, острые, бесформенные, непригодные для использования.

Вместо слов я сделал то, что мог. Перехватил её руку крепче, так, чтобы она чувствовала моё присутствие не как абстракцию, а как физическую реальность. Тёплая ладонь, пульс, костяшки пальцев. Я здесь. Рядом. Иду. Никуда не денусь.

Она сжала мою руку в ответ. Короткое, судорожное пожатие, как спазм. Потом расслабила. Потом сжала снова. Пульсирующий ритм, как сердцебиение, переданное через пальцы.

Мы шли так, рука в руке, по пустой улице мёртвого города, и мне казалось, что этот жест, простой, детский, «держаться за руки», содержит в себе больше смысла, чем все слова, произнесённые за последние сутки. Больше, чем приказы Жилы, чем расчёты фона, чем обсуждения маршрута. Просто две руки, сцепленные вместе, идущие вперёд.

«Аня», произнёс голос внутри меня. Тихий, виноватый.

«Знаю», ответил я ему. «Знаю».

***

Через два с лишним часа пути, мы вышли к большому перекрёстку, за которым начиналась промзона, заборы, ангары, складские строения. Жила остановился.

— МКАД через полтора километра, — произнёс он, изучая ориентиры. — За промзоной.

Полтора километра. Граница города. За ней Подмосковье, поля, леса, деревни. За ней, может быть, что-то похожее на жизнь.

Мы пересекли промзону. Заборы из профнастила, частью поваленные, частью стоящие. Ангары, закрытые. Один горел, медленно, лениво, без языков пламени, просто тлел, испуская густой чёрный дым. Запах горелого пластика здесь стоял плотнее. Я кашлянул сквозь тряпку на лице.

Анатолий еле шёл. Ботинки, найденные в подъезде, давили на распухшие, израненные ступни, и он передвигался, покачиваясь, как пьяный, вцепившись в руку жены. Лена вела его, как ребёнка, другой рукой удерживая Дашу, которая шла сама, молча, серьёзно, в своих жёлтых сапожках. Девочка перестала плакать. Перестала спрашивать. Просто шла.

Ирина передвигалась на чистом упрямстве. Каждый шаг стоил ей гримасы, которую она пыталась скрыть, отворачивая лицо. Кирилл держал мать, и его собственное лицо побелело от напряжения.

Тощий Лёня дышал ровнее после ингалятора, но ноги его заплетались. Михаил шёл рядом, грузный, надёжный, как столб, о который можно опереться.

Егор нёс рюкзак Тани вдобавок к своему. Она шла пустая, без груза, и всё равно её довольно сильно шатало.

Дима шагал. Ровно, неутомимо. Единственный, кто, казалось, мог идти ещё столько же. Я заметил, как он периодически оглядывается, пересчитывая людей, точно так же, как Крот. Два профессионала, каждый со своей стороны колонны.

Промзона кончилась. Мы вышли к насыпи. Высокая, бетонированная, с металлическими ограждениями наверху. МКАД.

Жила полез первым, цепляясь за бетонные плиты. Добрался до ограждения, перебрался. Мы за ним, по одному. Помогая друг другу, подтягивая, подсаживая. Дашу передавали из рук в руки, как драгоценную ношу. Ирину поднимали вчетвером. Егор, Дима, Михаил и Крот.

Ксению я поднял сам. Она обхватила меня за шею, я подтянул её к ограждению, перевалил через перила. Теперь мы стояли на МКАД.

МКАД встретил нас