Диггер - Александр Науменко

стеклом, в больших вазах все еще стояли розы. Красные, белые, желтые. Удивительно, но они казались живыми в этом мертвом мире, их лепестки сохранили сочность, хотя пол вокруг был усыпан осколками и землей из опрокинутых горшков. Эта вспышка цвета в сером городе казалась галлюцинацией, чем-то неуместным и пугающим.

— Скоро завянут, — пробормотал Анатолий.

Он шел уже совсем тяжело.

— Без света и нормального воздуха все завянет.

Мы прошли мимо небольшого продуктового магазина, в ветрине которого стоял мужчина и ел, глядя на нас. В одной руке находился батон, а в другой, то ли колбаса, то ли что-то ещё.

— Голод придет быстрее, чем лучевая болезнь, — негромко произнес Крот.

Внезапно сверху донесся грохот. В одной из девятиэтажек обрушилась балконная плита. Она рухнула вниз, подняв облако пыли и с металлическим звоном ударившись о крышу припаркованного внизу автомобиля. Мы все инстинктивно пригнулись, закрывая головы руками.

— Твою мать! — рявкнул КРот.

— Спокойно, — скомандовал Жила, хотя его рука тоже заметно дрогнула. — Дома начинают сыпаться, держитесь подальше от стен, идите по центру проездов.

Запах гари здесь стал более специфическим. К нему примешивался сладковатый, тошнотворный душок разложения, который обычно появляется в мясных лавках, оставленных без электричества. Но я понимал, что в городе с многомиллионным населением этот запах скоро станет единственным доминирующим.

Мы ускорились, стараясь не задерживаться на открытых участках. Ксения теперь почти висела на мне.

На детской площадке скрипели качели. Ветер раскачивал их, и скрип металла о металл казался голосом, тоненьким, жалобным, просящим.

Между кварталами, в тёмном проулке, нас ждала ещё одна встреча.

Трое парней, молодых, лет по двадцать пять, в спортивных костюмах и кроссовках. Они стояли у мёртвого «Лексуса», пытаясь чем-то поддеть багажник. Один ковырял замок отвёрткой, двое стояли на стрёме. Когда мы появились из-за угла, «стрёмщики» развернулись к нам, и в руке одного блеснул нож, а второй сжимал пневматику.

— Проходите, — бросил тот, что с ножом, хриплым голосом, агрессивно. — Не ваше дело.

— Мы и не лезем, — ответил Жила, не замедляя шаг.

Мы прошли мимо, и я почувствовал их взгляды на спине, цепкие, оценивающие. Они провожали нас, не двигаясь, и только когда мы свернули за угол, я услышал, как возобновился скрежет отвёртки по металлу.

— Машину вскрывают, — тихо произнёс Михаил. — Зачем? Она же мёртвая. Электроника выжжена.

— В багажнике могут быть вещи, — ответил Лёня. — Инструменты, запаска, аптечка. Может, канистра с бензином. Бензин скоро станет валютой.

— Уже стал, — заметил Жила.

Мы шли, и я думал о том, как быстро переключается человеческий мозг. Утром эти парни, возможно, сидели в офисе, пили кофе из автомата, обсуждали футбол. Вечером они вскрывают чужие машины, вооружённые битами и ножами. Не потому что плохие. Потому что мир, в котором существовали правила, исчез, и новый мир ещё не придумал свои. В зазоре между старыми правилами и новыми человек превращается в то, чем был всегда, в животное, которое ищет еду, убежище и безопасность. А кто-то и в хищника.

Через квартал мы услышали выстрел. Далёкий, глухой, одиночный. Откуда-то с северо-востока, со стороны центра. Потом ещё один, ближе. И ещё.

Жила поднял руку.

— Стоим. Слушаем.

Мы замерли. Тишина, нарушаемая далёким гулом пожаров и скрипом ветра. Потом ещё выстрел, отчётливее. И крик, короткий, оборвавшийся.

— Стреляют, — произнёс Крот очевидное.

— Далеко? — спросил Егор.

— Кварталов пять, может шесть. Не к нам.

— Пока не к нам, — поправил Дима. — Ускоряемся.

Мы ускорились. Не бежали, но шли быстрым, нервным шагом, оглядываясь на каждый звук. Выстрелы больше не повторялись, но их эхо продолжало звенеть в моей голове, как звенит будильник после того, как его выключили. Напоминание. Предупреждение. Обещание того, что ещё впереди.

Мы вышли к небольшому скверу. Лавочки, кусты, фонарный столб с разбитым плафоном. Жила остановился и поднял руку.

— Привал. Десять минут.

Мы расселись. Я опустил Ксению на лавочку, и она вытянула ногу, поморщившись. Бинт на пятке снова промок, но на этот раз не водой, а сукровицей. Мозоль лопнула.

Я присел перед ней, размотал бинт. Кожа содрана до мяса, розовая, влажная, с налипшими волокнами ткани. Ксения зашипела.

— Надо промыть, — проговорил я.

«Главное, чтобы не произошло заражение».

Но свои мысли я вслух не озвучил. Незачем пугать человека. Да и не только Ксению, а и других, кто шагал.

— Чем ты собираешься?

Я открыл бутылку воды, плеснул на рану. Она дёрнула ступнёй, стиснув зубы.

— Тише, тише.

— Легко тебе говорить.

Я перебинтовал заново, плотнее, подложив под бинт кусок ткани, оторванный от подола моей футболки.

— Ещё кусок футболки, — заметила Ксения. — Скоро ты останешься без одежды.

— Переживу. У меня ещё майка под низом.

— В октябре?

— Переживу. В крайнем случае забегу в магазин, возьму что-нибудь.

Она смотрела на меня, пока я бинтовал, и в её взгляде мешалось столько всего, что я не рисковал его расшифровывать. Боль. Усталость. Нежность. Вина. Всё сразу, как краски на палитре, не смешанные, положенные рядом.

Я отвернулся, закончив.

— Всё, вроде.

Я выпрямился, отряхнул колени. Холод пробирал до костей. Октябрьская ночь, футболка с оторванными рукавами и низом, ветер с привкусом пепла. Гусиная кожа покрыла руки от запястий до плеч. Я потёр предплечья, пытаясь разогнать кровь.

— Антон, — позвал Дима.

Он стоял рядом, расстёгивая куртку камуфляжа. Под курткой оказалась тёплая флисовая кофта, тёмно-зелёная, армейская. Он стянул её и протянул мне.

— Надень. У меня куртка тёплая.

— А ты?

— Я привык. В армии в минус двадцать стояли. Это октябрь, ерунда.

Я взял кофту. Тёплая, мягкая. Натянул через голову. Рукава чуть короткие, Дима пониже ростом, но в целом нормально. Тепло обхватило тело, и я выдохнул, чувствуя, как расслабляются сведённые холодом мышцы.

— Спасибо, Дима.

— Не за что. Ты свою куртку отдал. — Значит, и тебе положено.

Простая логика. Солдатская арифметика, где каждый считает не только свои ресурсы, но и ресурсы товарища. Я кивнул. Кофта