Диггер - Александр Науменко
Между ними, словно муравьи, двигались люди. Тысячи людей. Большинство шли пешком, толкая перед собой тележки из супермаркетов, нагруженные узлами и канистрами. Кто-то пытался ехать на велосипедах, лавируя между зеркалами автомобилей. На разделительной полосе горели костры, люди грелись у огня, сжигая покрышки и обивку сидений. Черный, вонючий дым поднимался к небу, смешиваясь с багровым заревом.
— Держимся вместе! — прокричал Егор, перекрывая гул. — Крот, хватай Ирину! Дима, Таня — в центр группы!
Мы влились в этот поток. Здесь было тесно. Люди толкались, ругались, кто-то пытался прорваться вперед, работая локтями. Я видел мужчину, который тащил за собой огромный плазменный телевизор, обмотанный скотчем, он безумно озирался по сторонам, словно эта вещь все еще имела какую-то ценность.
— Дорогу! — кричал кто-то сзади. — Дайте дорогу!
Группа мужчин в камуфляже прокладывала себе путь, грубо отталкивая беженцев. У одного из них в руках был охотничий карабин. Они прошли мимо нас, обдав холодными взглядами.
— Видишь? — Жила кивнул в сторону вооруженных. — Скоро здесь начнут стрелять за глоток воды.
Мы пробирались через завалы машин. В одной из них, в шикарном «Мерседесе», сидела женщина. Она была идеально причёсана, на шее поблескивал жемчуг. Она просто сидела за рулем, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, а ее руки были намертво сжаты на кожаной обивке руля. Женщина будто чего-то ждала. Может того, что неработающий светофор переключится на зелёный?
— Господи, — выдохнула Ксения, закрывая глаза.
Мы перелезали через капоты. Под ногами хрустел пластик разбитых фар. В кювете лежала перевернутая фура, а из ее разорванного борта высыпались сотни коробок с обувью. Люди копошились там, словно насекомые, подбирая кроссовки, споря из-за размеров, не замечая, что в кабине фуры все еще зажат водитель.
На другой стороне МКАД поток людей начинал растекаться по мелким дорогам и тропинкам, ведущим в область. Мы наконец спрыгнули с насыпи на мягкую, покрытую пеплом землю Подмосковья. Здесь стало тише. Голос огромной толпы остался позади, превратившись в глухое ворчание.
— Мы вышли, — произнес Анатолий. — Мы действительно вышли из этого ада.
Жила посмотрел на часы, потом на дозиметр.
— Мы только в предбаннике, Толя. Настоящий ад еще догоняет нас ветром с востока. Идемте, нам нужно найти укрытие до того, как начнется дождь. Если пойдет дождь — это будет конец.
На другой стороне начиналось Подмосковье. Поля. Деревья. Низкая застройка вдалеке. Воздух здесь пах иначе. Чуть меньше гари, больше земли, мокрой осенней травы, опавших листьев. Я вдохнул глубоко, и лёгкие обожгло холодным, почти чистым воздухом.
Жила замерил.
— Ноль-два. Почти норма. Хорошо.
Слово «хорошо» из его уст прозвучало как награда. Мы прошли пятнадцать километров по поверхности, через мёртвый город, через дворы, трупы, пожары, пепел. И вышли туда, где фон приближался к допустимому.«Хорошо» стоило того.
— Привал, — скомандовал Жила. — Двадцать минут.
Мы рухнули на обочину, на жёсткую октябрьскую траву. Я лёг на спину и посмотрел в небо. Облака здесь тоньше, и сквозь рваные прорехи виднелись звёзды. Настоящие звёзды, белые, холодные, равнодушные к тому, что произошло под ними.
Тело гудело. Не болело, уже не болело, перешло через боль в какое-то новое состояние, где каждая мышца онемела и существовала отдельно, как деталь механизма, работающего на последних каплях масла. Ноги превратились в деревянные протезы, ступни горели, несмотря на берцы и носки, а спина ныла от рюкзака и от того, что полдороги я нёс на себе часть веса Ксении.
Рядом со мной лежал Егор. Он тоже смотрел на звёзды, и его дыхание, глубокое, ровное, успокаивало, как звук прибоя. Таня свернулась калачиком рядом, прижавшись к его боку, и, кажется, мгновенно уснула, потому что её дыхание стало тихим и мерным.
Анатолий сидел на траве, держа ноги на весу, чтобы не касаться холодной земли ранеными ступнями, пускай и через подошву. Лена рядом, с Дашей на руках. Девочка спала, глубоко, крепко, как только дети умеют спать, проваливаясь в сон мгновенно и полностью, отключаясь от мира, который причинил столько боли.
Ирина лежала на спине, распухшая нога вытянута и чуть приподнята, подложен рюкзак. Кирилл сидел рядом, обхватив колени. Не спал. Смотрел в темноту, настороженно, как часовой. Пятнадцатилетний мальчик на посту, охраняющий сон матери. Я подумал, что он повзрослел за эти сутки больше, чем за все предыдущие годы.
Лёня лежал ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его дыхание, ровное после ингалятора, слегка посвистывало, но без хрипов. Михаил сидел рядом, прислонившись к столбику ограждения, и его тяжёлые веки то опускались, то поднимались. Борьба со сном, которую он проигрывал медленно и неотвратимо.
Жила не лежал. Он сидел чуть в стороне, на обочине, и смотрел на дорогу. Туда, откуда мы пришли. На далёкое багровое зарево Москвы, размазанное по горизонту, как грязный закат. Его лицо в этом свете казалось неподвижным, жёстким, без единой трещины. Но я заметил, как его правая рука лежит на земле, ладонью вверх, пальцы расслаблены, и в этой расслабленности читалась усталость, которую он не позволял себе показать никогда.
Я подумал о том, что Жила не упоминал свою семью ни разу. Ни жену, ни дочь. Ни разу за все эти часы. Он вёл нас, командовал, принимал решения, замерял фон, выбирал маршрут. Делал всё, что должен делать проводник. И ни разу, ни единым словом, ни единым жестом, не выдал того, что творилось у него внутри. Я не знал, где его семья. В Москве? За городом? В безопасности? Под завалами? Он не говорил, и никто не спрашивал, потому что спросить означало бы заставить его чувствовать, а чувствовать для Жилы сейчас было непозволительной роскошью. Он не мог позволить себе быть человеком. Он был проводником. Функцией. Инструментом спасения четырнадцати жизней.
И от этого осознания мне стало больнее, чем от содранных ног и ноющей спины.
Крот подошёл к Жиле, сел рядом. Они переговорили, тихо, неразборчиво. Крот что-то спросил, Жила ответил одним словом. Крот кивнул. Потом положил свою огромную