Диггер - Александр Науменко

Нас заметили, когда мы подошли на пятьдесят метров. Луч армейского фонаря, резкий, белый, ударил в глаза.

— Стой! Кто идёт?

Жила поднял руки, показывая пустые ладони.

— Гражданские. Четырнадцать человек. Из Москвы. Дети, раненые.

Луч скользнул по нашей группе, задержался на Даше, на Ирине, на забинтованной ноге Ксении. Потом опустился.

— Фон допустимый, — проговорил другой, с дозиметром.

— Проходите. К третьему костру, там свободнее.

Мы прошли мимо часового, молодого парня в каске и бронежилете, с автоматом наперевес. Он проводил нас взглядом, потом повернулся обратно, вглядываясь в темноту шоссе. За нами по дороге тянулись и другие, тёмные фигуры, одиночные и группами, выходящие из мрака, как призраки. Москва выплёвывала своих жителей, и они брели по шоссе, по обочинам, по полям, к этому огню, к этим палаткам, к этим людям в форме, которые означали хоть какой-то порядок.

Воздух в лагере был пропитан запахом горелой резины, тяжелым душком дизельного топлива и едва уловимым ароматом табака, который смешивался с запахом сырой земли и мокрой хвои. Солдаты передвигались между кострами быстро и почти бесшумно. Их ботинки глухо чавкали по раскисшей колее, а в свете костров лица военных казались вырезанными из желтого воска.

— Жила, ты глянь на них, — негромко проговорил Крот, кивая в сторону гражданских, которые сидели у самого края света, — они же как зомбари, только глаза светятся.

Жила ничего не ответил. Он лишь сильнее сжал лямки рюкзака. Его взгляд метался от одной группы людей к другой. Он явно искал кого-то знакомого или просто пытался оценить общую обстановку. Мы проходили мимо «Уралов», огромные колеса которых были по ступицы в грязи, а на бортах виднелись подтеки масла и какие-то странные, рыжие пятна, похожие на засохшую глину или ржавчину.

— Не отставайте, держитесь кучно, — бросил Егор через плечо, сухо и деловито, — если кто-то потеряется в этой каше, искать будем до утра.

Даша прижалась к матери. Маленькая ладошка вцепилась в край грязной куртки Лены так сильно, что пальцы побелели. Девочка смотрела на огромные БТРы с немым восторгом и страхом. Эти железные звери казались ей пришельцами из другого мира, который не имел ничего общего с их тихой квартирой.

Мы расположились у третьего костра. Огонь горел ровно, жарко, и тепло ударило в лицо с такой силой, что я зажмурился. После многих часов подземного холода, сырости коллекторов, октябрьского ветра на поверхности, это тепло теперь казалось чем-то чуть ли не запредельным, почти нереальным. Я протянул руки к пламени, и пальцы закололо, как иголками. Приятно.

Егор уселся рядом, вытянув ноги к огню. Сняв ботинки, он выставил их сушиться, носками к пламени, и пар повалил от промокшей кожи, густой и белый, как от утюга. Таня прижалась к нему, уткнувшись лицом в плечо, и почти мгновенно обмякла, не то уснув, не то просто провалившись в то блаженное полузабытьё, которое наступает, когда тело наконец перестаёт двигаться и осознаёт масштаб собственной усталости.

Крот расположился по другую сторону костра, привалившись спиной к колесу «Урала». Лом, который он тащил с «Чистых прудов» через все коллекторы, через все тоннели, через весь город, лежал рядом, в пределах досягаемости. Крот закурил, глубоко затянулся и выпустил дым вверх, в серо-багровое небо.

— Знаешь, Лёх, — обратился он к Жиле, который устроился чуть поодаль, прислонившись к бревну, — я вот думаю. Мы с тобой сколько раз лазали по подземке? Лет семь?

— Восемь, — поправил Жила, не открывая глаз.

— Восемь. И каждый раз, когда вылезали наверх, был этот кайф. Помнишь? Выходишь из люка, а вокруг город. Огни, машины, люди идут. И ты стоишь такой грязный, мокрый, с фонарём на башке, и тебе хорошо. Потому что ты увидел изнанку, а они нет.

— К чему ты?

— К тому, что кайфа больше не будет. Теперь изнанка стала лицевой стороной. А лицевой стороны больше нет.

Жила открыл глаза. Посмотрел на Крота. Не ответил. Просто посмотрел, долго, прямо, и в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на согласие, болезненное и тихое. Потом он отвернулся к огню.

Мимо нашего костра прошёл солдат, молодой, безусый, в каске, съехавшей на затылок. Нёс два ведра воды, расплёскивая на каждом шагу. Остановился, поставил вёдра, потёр поясницу.

— Мужики, далеко от Москвы шли? — спросил он, глядя на нас с тем смешанным выражением любопытства и сочувствия, которое я уже привык замечать.

— Из центра, — ответил Егор.

— Из самого?

— Из-под самого. Метро, коллекторы.

— Ого, — присвистнул солдат. — А что там? В центре?

Егор помолчал. Потом произнёс одно слово, вобравшее в себя всё:

— Ничего.

Солдат постоял ещё секунду, потом подхватил вёдра и ушёл, сгорбившись под тяжестью.

Рядом с нашим костром устроилась семья. Мужчина, женщина, двое мальчишек. Мальчишки, восьми и десяти лет, сидели рядом, прижавшись друг к другу, и смотрели в огонь расширенными, неморгающими глазами. Отец, плотный мужик в кожаной куртке, обнимал жену, тонкую, светловолосую, закутанную в одеяло. Она дрожала, мелко, непрерывно, хотя рядом с костром было тепло.

Мужик поймал мой взгляд. Кивнул, молча. Я кивнул в ответ. Ритуал. Два незнакомца, опознавших друг друга как живых, как выживших. Кивок означал «я тебя вижу, ты существуешь, мы оба здесь». Этого хватало.

Ксения тяжело опустилась на поваленное дерево, которое служило скамьей. Ее плечи наконец расслабились, а голова бессильно опустилась на грудь. Огонь жадно пожирал сухие ветки. Они стреляли искрами, которые взлетали вверх и растворялись в черном небе, похожем на перевернутую чашу с дегтем.

— Знаешь, я никогда не думала, что обычное пламя может быть таким красивым, — прошептала она, не открывая глаз, — оно ведь просто горит, но в этом сейчас больше жизни, чем во всей Москве.

Я посмотрел на ее лицо, которое в пляшущих отблесках казалось то молодым и нежным, то старым и изможденным, как у тех женщин на старых фотографиях времен войны. Анатолий сидел чуть поодаль. Он потирал лицо. Его движения казались замедленными и осторожными.

— У кого-нибудь есть