Диггер - Александр Науменко

Голос её дрожал от сдерживаемой боли. Видно было, что она старалась не смотреть на свою ногу, которая теперь выглядела как бесформенный кусок мяса в грязном бинте.

Кирилл тут же полез в рюкзак. Он достал пластиковую бутылку, в которой на дне плескалась жидкость, и протянул матери, стараясь при этом не задеть ее колено. Мальчик выглядел старше своих лет. В его взгляде появилась та самая решимость, которая обычно свойственна солдатам после первого боя, когда страх уже ушел, а на его место пришло глухое безразличие к опасности.

Рядом с нашим костром сидели ещё люди. Семья, мужчина, женщина, двое детей, мальчишки лет восьми и десяти. Пожилая пара в одинаковых серых пальто. Трое молодых парней в спортивных костюмах. Женщина средних лет, одна, закутанная в одеяло, с пустым лицом.

И тут я спохватился.

Ксения сидела, вытянув вперёд ногу. Лицо бледное, под глазами тёмные полукружья. Бинт на ноге пропитался бурым насквозь.

— Пойдём, — поспешно проговорил я, вскакивая, взяв её за руку. — Медпункт вон там.

Она не спорила. Мы заковыляли к палатке с красным крестом, обогнув два костра и группу военных, которые курили, сбившись в кружок. Я заметил, что Ирина поднялась следом за нами, опираясь на Кирилла. Её левая нога волочилась по земле. Анатолий тоже двинулся за нами, на распухших, окровавленных ступнях, шаркая обувью по жёсткой траве, обернувшись, что-то бросив жене.

У палатки медпункта стояла очередь. Человек десять, может двенадцать. Люди сидели и стояли вдоль брезентовой стенки, дожидаясь приёма. Внутри горел фонарь. Тёплый жёлтый свет просачивался сквозь ткань, и по брезенту двигались тени. Кто-то работал, перевязывал, осматривал.

Я усадил Ксению на землю, у стенки палатки. Она села, вытянув ногу, откинувшись назад на локти. Посмотрела на меня снизу вверх.

— Иди отдыхай. Я подожду.

— Не. Подожду с тобой.

— Антон.

— Подожду с тобой, — повторил я, и она замолчала.

Ирина с Кириллом встали за нами. Анатолий последним. Очередь двигалась медленно. Из палатки вышел мужчина с перебинтованной головой, за ним женщина, прижимающая к груди руку в лубке. Вошла следующая, пожилая, хромающая.

Я стоял и ждал. Усталость навалилась, как бетонная плита, от которой не увернуться. Ноги подгибались. Глаза слипались. Я заставлял себя стоять, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на лагерь.

Пока мы стояли в очереди, к медпункту подошла женщина с ребёнком на руках. Мальчик, года три, может четыре. Он не плакал. Не двигался. Просто висел на руках матери тряпичной куклой. Голова откинута назад, рот приоткрыт. Женщина подошла к палатке и остановилась. Постояла. Потом повернулась к нам, и на её лице я увидел то, чего не хочу видеть больше никогда в жизни. Абсолютное, полное, окончательное отчаяние, выжженное дотла, как земля после пожара.

— Пустите, — произнесла она. — Пожалуйста. Он не дышит. Уже давно. Но может, ещё можно…

Я отступил в сторону. Ксения тоже. Все отступили. Женщина прошла в палатку, прижимая ребёнка к груди. Через минуту из палатки вышел фельдшер, молодой парень в камуфляже с закатанными рукавами. Его лицо было серым. Он постоял у входа, потёр глаза тыльной стороной ладони, потом вернулся внутрь.

Ещё через пять минут из палатки донёсся крик. Женский крик, от которого заледенела кровь. Не истерика, не рыдание. Вой, животный, утробный, идущий из глубины, из того места, где кончается человеческое и начинается что-то древнее, первобытное. Крик матери, потерявшей дитя.

Я зажмурился. Ксения вцепилась в мою руку, ногти впились в кожу. Очередь за нами молчала. Люди стояли, опустив головы, не глядя друг на друга, каждый наедине с этим звуком, который нельзя было не слышать и невозможно было вынести.

Крик прекратился. Наступила тишина, тяжёлая, как свинцовая крышка. Потом из палатки вышла женщина. Одна, без ребёнка. Её руки были пусты, опущены вдоль тела, и пальцы подрагивали, как лепестки на ветру. Она прошла мимо нас, не видя, не слыша, и растворилась в темноте лагеря.

Я стоял и смотрел ей вслед, и внутри что-то хрустнуло, как ветка под ногой, тихо и необратимо.

Через минуту внутрь вошёл солдат, и вышел уже вскоре, держа в руке чёрный пакет, где находилось тело… Маленькое тело. Куда он его отнёс, я понятия не имел. И знать не хотел.

— Следующий, — донёсся голос из палатки.

Усталый, ровный. Голос человека, который уже не может позволить себе чувствовать. Потому что если начнёт, то остановиться не сможет.

— Уже скоро.

Люди всё прибывали. Со стороны шоссе, из темноты, выходили фигуры. По двое, по трое, семьями, одиночками. Часовые окликали, фонари шарили по лицам, и люди проходили к всё новым кострам, садились, ложились, пили воду из армейских канистр, расставленных вдоль дорожки. Кто-то плакал. Кто-то разговаривал, громко, отрывисто, на грани истерики. Правда, большинство молчали.

Вдали, метрах в сорока, я заметил несколько тел. Мёртвые. Как оказалось, марадёры, которых просто пустили в расход. Сейчас не до сантиментов.

Очередь двигалась с мучительной медленностью. Каждый шаг давался Ксении с трудом. Она опиралась на мое плечо, и я чувствовал, как ее пальцы судорожно сжимают ткань кофты. Внутри палатки пахло спиртом, йодом и чем-то еще, приторно сладким и тошнотворным. Этот запах напоминал о подвалах и сырости, от которой мы так долго бежали. Медик сидел за шатким столом, на котором в беспорядке лежали окровавленные инструменты, ампулы с прозрачной жидкостью и какие-то заполненные от руки ведомости, края которых уже засалились.

— Проходи, садись, не тяни время, — буркнул врач, не поднимая головы. — Что беспокоит?

— Нога, — ответила Ксения, опускаясь на раскладной стул. — Мозоль. Содрана.

— Да. Одна из частых сейчас жалоб. Но хоть не лучевая, уже хорошо.

Когда Ксения сняла повязку, он поморщился, потом взял фонарик и посветил на рану. Его лицо при этом не выражало абсолютно ничего, кроме глубокой, свинцовой усталости.

— Грязи набилось много, поэтому будет щипать, — предупредил он, потянувшись за бутылкой с перекисью, — держи ее крепче, парень.

Я обхватил Ксению за плечи. Она уткнулась лицом в мой локоть, и когда жидкость зашипела на ране, превращаясь в грязную пену, она лишь глухо застонала. Врач работал быстро и уверенно. Его движения были отточены тысячами подобных случаев. Он наложил мазь,