Диггер - Александр Науменко

— Свобода — это когда ты знаешь, что делать, — ответил он, — а я знаю только, как ходить во тьме. Если я останусь здесь, я просто сойду с ума от тишины и этого неба, которое на нас давит. Там, внизу, всё честно, там ты или выжил, или нет, а здесь… здесь нам еще предстоит узнать, что такое настоящий ад.

Фраза прозвучала просто, без пафоса, без надрыва. Констатация факта. Жила знал подземку, как собственное тело. Каждый коллектор, каждый туннель, каждую сбойку и вентшахту. Там, внизу, он полезен. Здесь, наверху, он просто ещё один беженец в грязной куртке.

— Так ты с нами дальше не пойдёшь? — уточнил я, и в своём голосе услышал нотку, которую не ожидал. Сожаление.

— Видимо, нет. Отдохну и завтра распрощаемся.

Я промолчал. Честно признаться, мне оказалось больно расставаться. С Жилой, с Кротом. Они вытащили нас. Провели через каменное чрево мёртвого города, через коллекторы и шкуродёры, через затопленные станции и газовые карманы. Без них мы бы не дошли. Ни один из нас, ни я, ни даже Егор, ни Ксения, ни маленькая Даша в жёлтых сапожках. Хорошие парни. Настоящие. Из тех, кого жизнь проверяет не экзаменами и собеседованиями, а туннелями и дозиметрами.

«И сидели мы сейчас где-нибудь на станции до сих пор».

— Но есть и хорошая новость, — подал голос Крот, выпуская дым через нос. — Утром сюда должны приехать грузовики и автобусы для эвакуации людей. Богданов связался с кем-то из военного округа, обещали транспорт.

— Куда повезут? — спросил Егор.

— На юг. Тула, Калуга, дальше. Там разворачивают временные лагеря. Палатки, еда, медицина. Что-то вроде.

— Что-то вроде, — повторил я.

— Ну, а что ты хочешь? — затянулся Крот. — Курорт? Пятизвёздочный отель? Радуйся, что хоть это есть.

Я не ответил. Лёг на землю, подложив под голову рюкзак. Земля холодная, жёсткая, октябрьская. Сухая трава колола сквозь ткань. Небо над головой затянуто облаками, но в прорехах мерцали звёзды, те же, что и вчера, что и тысячу лет назад. Рядом негромко переговаривались Егор, Жила и Крот. Голоса сливались в ровный гул, как вода в трубах, как ветер в вентшахте.

Я повернул голову. Ксения лежала в нескольких метрах, свернувшись на боку, подтянув колени. Моя куртка натянута до подбородка. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Спит? Или притворяется?

Лагерь гудел приглушённо. Шаги, голоса, треск костров, далёкий рокот генератора от одного из военных грузовиков. Люди подходили, размещались, ложились. Часовые перекликались. Зажигались всё новые и новые костры.

Я закрыл глаза и провалился в темноту, мгновенно, без перехода, словно кто-то выдернул штепсель.

***

Проснулся я от холода. Октябрьское утро, если это можно назвать утром. Небо серое, низкое, без единого просвета. Не обычная осенняя серость, а другая, тяжёлая, мутная, с желтоватым оттенком, словно облака пропитались дымом и пылью. Свет проникал сквозь эту пелену ровный, бледный, без направления, без теней. Воздух пах гарью, сыростью.

Я сел, потирая затёкшую шею. Рюкзак сбился набок, голова лежала на голой земле. Волосы и ухо в грязи. Я протёр лицо ладонью и осмотрелся.

Лагерь разросся за ночь. Людей стало вдвое, может втрое больше. Палатки, костры, группы сидящих и лежащих. За полевой кухней выстроилась очередь, длинная, человек сорок. Дымок из трубы кухни поднимался вертикально. Ветер почти отсутствует.

Жилы и Крота не оказалось рядом. Их рюкзаки исчезли. Место, где они лежали, пустое. Лишь примятая трава.

Они ушли. Не попрощавшись. Или попрощавшись с Егором, когда я спал. Ушли обратно, в Москву, в подземку, вытаскивать людей из каменных нор, потому что это единственное, что умели и единственное, в чём видели смысл. И отчего-то я подозревал, что мы больше никогда не увидимся. Хотя, может, через годы, если годы у нас будут. А может, нет. Подземка, даже без ядерной войны, забирала людей.

Егор сидел у потухшего костра и пил чай из одноразового стаканчика. Рядом стояли ещё три, с паром. Он поймал мой взгляд и кивнул на них.

— Принёс из кухни. Тебе, Ксюхе и Тане.

Я взял стаканчик. Чай, чёрный, крепкий, без сахара. Горячий. Я сделал глоток и почувствовал, как тепло проходит через горло, через грудь, опускается в живот. Простейшее удовольствие, горячий чай. Вчера всё это казалось недостижимой роскошью. А позавчера обыденностью.

— Жила? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ушли. Часа полтора назад. С отрядом, восемь бойцов и фельдшер. Вернутся или нет, неизвестно.

Я кивнул. Помолчал.

— Он что-нибудь говорил?

— Пожал руку. Сказал:«Не глупите наверху». Всё.

Типично для Жилы. Ни лишнего слова, ни лишнего жеста. Пожал руку и ушёл в темноту. Лёха Жилин, диггер, хозяин подземки. Человек, который спас двенадцать жизней, не считая тех, кого спасёт ещё, и который, скорее всего, никогда не узнает, что я думал о нём с благодарностью, граничащей с восхищением.

Таня проснулась, села, приняла стаканчик от Егора. Отпила, обхватив обеими руками, грея ладони.

Лагерь к этому времени жил своей хаотичной, но уже обретающей структуру жизнью. Военные организовали раздачу еды. Каша из полевой кухни, хлеб, консервы. Очередь двигалась медленно, но двигалась. У медпункта тоже очередь, правда, длиннее, чем ночью. Богданов, грузный, широкоплечий мужик с короткой стрижкой и красным от ветра лицом, ходил по лагерю, отдавая распоряжения. Голос у него низкий, хрипловатый, командирский. Солдаты слушались чётко, без промедления.

Автобусы прибыли около полудня. Два «ЛиАЗа», старых, потрёпанных, но на ходу. Карбюраторные двигатели, без электроники. ЭМИ их не тронул. За ними грузовик,«ЗИЛ», с открытым кузовом, накрытым тентом. Ещё один «Урал» военный.

Вокруг автобусов мгновенно собралась толпа. Не агрессивная, не давящая, но плотная, нервная, с тем особым напряжением, которое возникает, когда слишком много людей хотят одного и того же, а этого одного катастрофически мало. Богданов встал у дверей первого автобуса и заговорил командирским голосом, перекрывая гул:

— Порядок следующий. Сначала матери с детьми до семи лет. Потом беременные. Потом тяжелораненые. Потом пожилые старше семидесяти. Остальные ждут следующий рейс. Попытка пролезть без очереди, недопустима. Без обсуждений.

Мужик в кожанке, тот, с семьёй и двумя мальчишками, шагнул вперёд.

— Моим восемь и десять. Они что, не дети?

— До семи лет,