Диггер - Александр Науменко
— Войска, — пояснил Дима, который наблюдал рядом. — Идут к столице. Зоны отчуждения охранять. Или что осталось разгребать.
— Зачем?
— Порядок. Даже в руинах нужен порядок. Иначе там через неделю будет территория банд.
Он сказал это с той будничностью, от которой становилось не по себе. Порядок в руинах. Звучало как оксюморон, но Дима произносил это так, будто речь о привычной армейской процедуре. Может, для него так и было.
Нам удалось уехать только ближе к пяти часам следующего дня, и то не автобусом. По шоссе, из направления Москвы, громыхая и чихая мотором, выкатился УАЗ,«буханка», та самая, песочного цвета, которую я заметил ещё ночью на одной из улиц. Или, что скорее всего, похожая на ту. Карбюраторная, живая. За рулём мужик лет пятидесяти, коренастый, с седыми усами и обветренным лицом. Остановился у лагеря, вышел, потянулся.
Егор подошёл к нему, заговорил. Мужик оказался дачником из-под Тарусы, застрявшим в Москве у родственников. Когда ударило, очухался, протрезвел, схватил ключи от «буханки», которая стояла в гараже, и рванул из города. Электроника в старом УАЗе отсутствовала как класс, поэтому двигатель завёлся.
— Еду домой, — пояснил он. — Таруса, Калужская область. Подбросить могу, если по дороге.
Таруса. Сто сорок километров от Москвы. Маленький городок на Оке. Далеко от ядерных ударов, далеко от основных мишеней. Подойдёт.
Мы забрались в «буханку». Егор, Таня, я, Ксения. С нами Димка и ещё двое, пожилая женщина в очках и молодой парень с перевязанной рукой. Набились плотно, колени в колени, плечи в плечи.«Буханка» не рассчитана на комфорт. Довольно жёсткие лавки вдоль бортов, дребезжащие стенки, запах бензина и масла.
Мужик завёл двигатель, мотор чихнул, заурчал, и мы тронулись.
— Погнали.
Водитель, Петрович, как он представился, оказался разговорчивым. Руки крепко лежали на баранке, глаза цепко смотрели на дорогу, а рот не закрывался.
— Я когда ехал из Москвы, думал, конец всему, — рассказывал он, не отрывая взгляда от шоссе. — Вокруг пожары, дым, люди бегут. На МКАДе пробка, стою два часа. Потом съехал на обочину, через поле, через какой-то дачный посёлок. Там мужики шлагбаум поставили, не пускают. Я газу, пролетел, они камнями в борт кидали. Один в стекло попал, видите, трещина.
Он кивнул на лобовое. Действительно, в правом углу расходилась паутина трещин от круглой вмятины.
— Потом выехал на Симферопольское, а там тоже всё стоит. Но я по встречке, по обочине, через кусты. «Буханке» всё равно, она и по болоту пройдёт. Ну, почти.
— Сколько до Тарусы? — спросил Егор.
— Километров сто тридцать. Раньше за два часа долетал. Сейчас часов пять, может шесть. Дорога забита, плюс объезды.
— Бензина хватит?
— Хватит. Свояк в гараже канистру держал, двадцатилитровую. Плюс бак полный был. До Тарусы хватит, ещё и останется.
Пожилая женщина в очках, сидевшая напротив, молчала, сжимая на коленях маленькую сумочку, кожаную, потёртую, с золотой защёлкой. Она не выпускала сумочку из рук ни на секунду, прижимала к себе, как ребёнка. Я подумал, что в сумочке, наверное, документы, фотографии, что-то ценное. Ценное в прежнем смысле. Теперь ценность определялась иначе, но привычки умирали медленнее, чем мир.
Парень с перевязанной рукой сидел у борта и смотрел в мутное окошко. Рука на перевязи, пальцы распухшие, синеватые. Он не разговаривал, не представился, не смотрел на нас. Просто сидел и ехал.
«Буханка» дребезжала на каждой кочке. Подвеска у неё мягкая, как у кареты скорой помощи, но дорога компенсировала это с лихвой. Ямы, выбоины, куски асфальта, вздыбленные то ли ударной волной, то ли просто от времени. Петрович лавировал, объезжая препятствия, и каждый поворот руля отдавался скрипом металла и стоном пассажиров.
Ехали медленно. Почти всё шоссе оказалось забито брошенными машинами, приходилось лавировать, объезжать, иногда съезжать на обочину. Водитель ругался сквозь зубы, крутя баранку. За окнами тянулся пейзаж, поля, перелески, деревни. Всё серое, приглушённое, словно мир пропустили через фильтр, вытянувший цвета. Небо давило, низкое, мутное, без солнца.
На пятнадцатом километре мы наткнулись на первый серьёзный затор. Грузовик, большой, фурный, лежал на боку поперёк дороги, перекрыв обе полосы. Кабина смята, из-под неё вытекла тёмная жидкость. То ли масло, то ли что-то другое. Рядом стояли ещё несколько машин, уткнувшихся друг в друга, как домино. Столкновение, произошедшее, видимо, в первые минуты после удара, когда ЭМИ вырубил электронику и электроусилители, и машины на полном ходу потеряли управление.
Петрович остановился, вышел, осмотрел. Вернулся, почесал затылок.
— Не проехать. Надо через поле.
Он съехал на обочину, потом на поле. «Буханка» запрыгала по кочкам, как катер на волнах. Нас трясло, мотало, бросало. Ксения вцепилась в скамью обеими руками, стискивая зубы. Таня побледнела. Пожилая женщина прижала сумочку к груди ещё крепче.
Через поле, вдоль лесополосы, мимо каких-то строений, обратно на дорогу. Петрович вырулил ловко, привычно. Видимо, не первый раз проделывал подобное.
— «Буханка», зверь-машина, — прокомментировал он, хлопая по приборной панели ладонью. — Ни электроники, ни мозгов. Зато едет. Всегда едет.
На двадцать пятом километре мы увидели первое тело на обочине. Мужчина в пальто, лежащий ничком, руки раскинуты, как у пловца. Рядом, на траве, чемодан, раскрытый, с рассыпавшимися вещами. Рубашки, книги.
Петрович не остановился. Проехал мимо, чуть прибавив газу.
— Не первый, — пробормотал он. — По дороге сюда видел штук пятнадцать. Может, больше. Кто от радиации, кто от сердца, кто просто лёг и не встал. А кого и убили.
— Убили? — переспросила Таня.
— Ну а что, бывает и такое. Люди сейчас страшнее радиации. Я когда ехал, видел, как группа парней на развилке останавливала машины. С арматурой. Кто не останавливался, в того камнями кидали. Я газанул, проскочил. Но один «Жигуль» перед мной затормозил. Что с ним дальше было, не знаю. В зеркало видел, как двери открыли и водителя вытащили. Бабу его тоже вытащили. Начали срывать одежду.
Тишина в салоне. Только тарахтенье мотора и скрип подвески.
— А полиция? — спросила пожилая женщина, и в её голосе звучала не надежда,