Диггер - Александр Науменко

— Какая полиция, мать? — мягко ответил Петрович. — Полиция кончилась. Армия есть, местами, очагами. Но полиции нет. И суда нет. И прокурора нет. Никого нет. Только ты и дорога.

И действительно, иногда попадались и неприятные вещи. Почерневшие от огня автомобили, тела на обочинах с огнестрельными. Ублюдки быстро активизировались, грабя бегущих от радиации людей.

На сороковом километре Петрович притормозил. Впереди, на обочине, стояла легковая машина, «Нива», с распахнутыми дверями. Рядом, на земле, сидела женщина, обнимая колени. Молодая, лет двадцати пяти, в тонкой куртке, без шапки. Волосы растрёпаны, лицо опухшее от слёз.

— Подобрать? — спросил Петрович, обращаясь к нам, хотя решение уже принял.

Он остановился. Вышел, подошёл к женщине. Заговорил. Она подняла голову, что-то ответила, показала на «Ниву». Петрович заглянул внутрь. Потом вернулся к нам.

— Одна. Ехала из Чехова. Машина встала, бензин кончился. Сидит три часа. Говорит, мимо проехали четыре машины, никто не остановился.

— Берём, — сказал Егор.

Женщину усадили в «буханку». Она села, сжавшись, между Таней и пожилой дамой с сумочкой. Не благодарила, не разговаривала. Просто сидела и дрожала.

Таня молча протянула ей бутылку воды. Женщина взяла, сделала глоток, другой. Рука тряслась, вода расплескалась по подбородку. Она вытерла рукавом и наконец произнесла, тихо, почти шёпотом:

— Спасибо. Я думала, никто не остановится.

— Остановились, — ответила Таня. — Пейте.

Женщина пила мелкими глотками, держа бутылку обеими руками, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с водой.

Мы поехали дальше. На пятидесятом километре дорога пошла через лес. Берёзы, голые, белые стволы как кости, торчащие из тёмной земли. Ели, тёмно-зелёные, но с побуревшими макушками, то ли от мороза, то ли от чего-то другого. Тишина, давящая, глухая. Ни птиц, ни шороха. Лес молчал.

Петрович включил фары, хотя было ещё светло, если можно назвать светлым этот мутный серый полумрак. Лучи фар упирались в туман, низкий, плотный, висящий между стволами, как занавес.

— Не нравится мне этот лес, — пробормотал Петрович.

— Чем? — спросил Егор, подавшись вперёд.

— Тихий слишком. Раньше тут дятлы стучали, белки прыгали. Сейчас ничего. Как на кладбище.

Мы проехали лес без происшествий, но ощущение тревоги осталось. Оно въелось в кожу, как пыль, и не смывалось.

За лесом открылось поле. Огромное, серое, уходящее до горизонта. Земля промёрзла, и на ней белел тонкий слой инея, первый в этом году. Рано. Слишком рано.

На краю поля стоял дом. Один, отдельный, фермерский. Крыша провалилась, стены закопчённые. Горел. Может, от пожара, может, подожгли. Рядом, во дворе, валялись опрокинутые бочки и разорванные мешки. Зерно, рассыпанное по земле, уже подёрнулось коркой инея.

— Ограбили, — констатировал Петрович. — И подожгли. Чтобы другим не досталось.

Мы ехали мимо. Я смотрел на чёрные стены, на провалившуюся крышу, на зерно, замерзающее в грязи, и думал о хозяевах. Где они? Живы? Убиты? Ушли? Я не знал, и это незнание, помноженное на тысячи подобных домов, тысячи подобных вопросов, складывалось в число, от которого кружилась голова.

Населённые пункты вдоль дороги выглядели по-разному. Одни стояли целыми, только стёкла выбиты в домах, обращённых к Москве. Другие опустели. Ни людей, ни скота, ни дыма из труб. Ушли? Спрятались? Умерли?

Мы проехали посёлок, в котором жизнь теплилась. Из труб шёл дым, во дворах маячили фигуры, собака лаяла за забором. На обочине стоял мужик с ведром и смотрел на нашу «буханку» с подозрительным прищуром. Мы проехали мимо. Он провожал нас взглядом, не шевелясь.

— Не любят чужих, — заметил Петрович. — И правильно делают. Чужие сейчас значит опасность. Раньше гостям радовались, чаем поили. Теперь гость может оказаться разведчиком банды, который приходит посмотреть, что можно взять, а ночью приводит своих.

— Так быстро? — удивилась пожилая.

— А чего тянуть? Жрать-то хочется. И не только жрать. Тёплую одежду, топливо, оружие. Кто первый захватил, тот и хозяин. Закон джунглей, милая. Мы в него не вчера вступили, мы в нём всегда жили. Просто раньше полиция и армия делали вид, что джунглей нет. А теперь и полиция, и армия сами стали частью джунглей.

Егор слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, но я видел, как работает мысль за прищуренными глазами. Он обрабатывал информацию, складывал в схему, формировал план. Мой брат превращался в кого-то нового, в того, кем его сделала ситуация. Лидера маленькой группы выживших, который должен думать не только о сегодня, но и о завтра, о послезавтра, о зиме, о весне.

— Петрович, — обратился Егор, — а в Тарусе как? Есть какая-то власть?

— Понятия не имею. Но глава администрации вроде должен быть на месте. Мужик он нормальный, не как те, что там. Но что он может? Без связи, без техники, без полиции.

— В деревнях лучше?

— В деревнях тише. Маленькие, не на виду. Кто запасы имеет, тот живёт. Кто нет, тому хуже.

Через километр мы увидели нечто, заставившее Петровича резко затормозить. Поперёк дороги лежало дерево. Толстый ствол берёзы, спиленный, судя по ровному срезу. Не ветром повалило, не само упало. Спилили намеренно.

— Засада, — тихо произнёс Петрович, и его руки на руле побелели.

Егор подался вперёд, вглядываясь.

— Где?

— Вон, справа, в кустах. Видишь?

Я посмотрел. В кустах, метрах в двадцати от дороги, стоял человек. Нет, двое. Нет, трое. Тёмные фигуры, неподвижные, сливающиеся с голыми ветвями. У одного что-то в руках, длинное, тонкое. Палка? Ружьё?

— Задний ход, — скомандовал Дима.

Его голос изменился, став резким, командирским, армейским.

— Петрович, задний ход, быстро.

Петрович врубил заднюю. «Буханка» взревела и попятилась, виляя. Фигуры в кустах шевельнулись. Одна шагнула к дороге. Я увидел лицо, заросшее, тёмное, с провалами глаз.

— Газу! — крикнул Егор.

Петрович крутанул руль, «буханка» развернулась на обочине, подпрыгнув на кочке, и рванула назад, откуда приехала. В заднее окно я увидел, как фигуры вышли на дорогу и стояли, глядя нам вслед. Трое. Одежда тёмная, рваная. У одного действительно что-то длинное в руках, но я не