Диггер - Александр Науменко

— Следующим? А когда следующий?

— К вечеру. Если транспорт придёт.

— Если? А если не придёт?

— Тогда ждём.

Мужик стиснул кулаки, побагровел. Его жена тронула его за рукав, качнула головой. Он выдохнул, отступил. Мальчишки стояли рядом, молча, глядя на солдат у автобуса.

Я смотрел на посадку и думал о том, как быстро простые вещи превращаются в роскошь. Место в автобусе, обычном городском автобусе, битком набитом, с грязными стёклами и скрипящими дверями. Раньше люди жаловались, что автобус опоздал на три минуты. Теперь за место в нём готовы стоять часами, а кто-то, я уверен, готов и драться.

Лёня, тощий, подошёл ко мне, пока мы наблюдали за погрузкой. Его очки, те самые, треснувшие, которые он протаскал через все тоннели, сидели криво на переносице. Дыхание ровное, ингалятор помогал.

— Антон, — позвал он тихо.

— Да?

— Мы с Михаилом, наверное, тоже уедем. Вторым рейсом. Если будет.

— Куда?

— У нас тётка под Калугой. Деревня Мосолово. Если дом цел, если тётка жива, то поживём у неё. Потом посмотрим.

Я кивнул.

— Спасибо тебе, — продолжил он. — За ингалятор. Без него я бы лёг в том коллекторе и не встал.

— Это в аптеке нашли, случайно.

— Случайно или нет, но я дышу. А мог бы не дышать.

Михаил, коренастый, стоял рядом, молчаливый, как глыба. Протянул руку. Я пожал. Хватка крепкая, основательная.

— Бывай, Антон, — произнёс он. — Может, ещё свидимся.

— Может, — ответил я, хотя не верил.

Они ушли к толпе у автобуса. Две фигуры, широкая и узкая, плечом к плечу, как всегда. Братья. Выжившие вместе, уходящие вместе. Я смотрел им вслед и думал о том, что из четырнадцати человек, вошедших в тоннель на «Чистых прудах», рядом со мной остались только четверо. Егор, Таня, Ксения и Дима. Остальные разошлись, разъехались, растворились в сером хаосе нового мира, как капли дождя в реке.

Богданов наконец объявил: первая очередь эвакуации. Женщины с детьми, старики, тяжелораненые. Я стоял и смотрел, как люди поднимались с земли, собирали вещи, скудные, мятые, перемещались к автобусам. Давки не произошло, но напряжение висело ощутимо, как провод под током. Солдаты стояли вдоль маршрута, обеспечивая порядок.

Анатолий с Леной и Дашей уехали первым автобусом. Не знаю, каким образом удалось пролезть Анатолию, но, тем не менее. Я видел, как они поднимались по ступенькам. Анатолий, в забинтованных ступнях и армейских ботинках, бережно нёс Дашу на руках. Лена шла следом, оглядываясь на нас. Она подняла руку, помахала. Я махнул в ответ. Даша из-за отцовского плеча смотрела на нас круглыми тёмными глазами. Потом автобус закрыл двери, и они уехали.

Ирина с сыном отправились вторым рейсом. Кирилл подошёл ко мне перед посадкой, худой, серьёзный, не по годам взрослый.

— Спасибо, — произнёс он. — За маму. Она бы не дошла.

— Ей Дима и Егор помогал, — ответил я. — А Жила вывел. Не мне спасибо.

— Всем спасибо.

Он протянул руку. Я пожал. Его ладонь тонкая, но крепкая. Рукопожатие мужчины, хотя ему пятнадцать. Ирина, стоявшая на костылях, кивнула мне и обняла Егора. Потом они поднялись в автобус и уехали.

Димка, военный, остался с нами. Просто стоял рядом, руки в карманах, наблюдая за погрузкой.

— Ты не едешь? — спросил я.

— Подожду. Мне на Кубань. Оттуда родом. Может, попутка будет на юг.

— Далеко.

— Далеко, — согласился он. — Но дома семья. Мать, сестра. Если живы.

Я кивнул.

Ксения тоже не села ни в один автобус. Стояла рядом со мной, с перевязанной ногой, в моей куртке, и смотрела, как уезжают люди. Я не спросил, почему она не уехала. А она не сказала.

На транспорт не хватало мест для всех. После двух рейсов автобусов и одного грузовика в лагере осталось ещё около полторы тысячи человек. Богданов пообещал следующий рейс к вечеру. Люди сидели, ждали, жевали кашу, пили чай.

Ожидание тянулось бесконечно. Второй рейс автобусов пришёл и ушёл, набитый до отказа. Третьего не обещали до утра. Мы сидели у потухшего костра, который уже никто не подкармливал дровами, потому что дрова кончились, и смотрели на шоссе.

Лагерь за день изменился. Стал грязнее, теснее, тревожнее. Люди, просидевшие сутки на голой земле, без нормальной еды, без тепла, без информации, начинали звереть. Я видел, как двое мужиков сцепились у полевой кухни из-за порции каши. Солдат растащил их, грубо, эффективно, одного толкнул, второго схватил за шиворот. Разошлись, матерясь, но в глазах у обоих горело то, от чего по спине бежал холодок. Не злость, а голод. Тот самый, первобытный, который не рассуждает и не договаривается.

У палаток, на дальнем краю лагеря, кто-то плакал. Не один человек, а несколько, и их плач сливался в тонкий, монотонный звук, похожий на скулёж собачьей стаи. Я старался не слушать, но звук проникал, просачивался, заполнял уши, как вода заполняет раковину.

Егор подошёл к Богданову и о чём-то разговаривал минут десять. Вернулся мрачный.

— Что? — спросил я.

— Богданов говорит, что лагерь нужно сворачивать. Завтра-послезавтра. Фон на этом участке стабильный, но ветер может смениться, и тогда всё облако пойдёт сюда. Он выводит войска южнее. Людей, которых не успеют вывезти, оставляет. Больше ничего сделать не может.

— Оставляет?

— У него приказ. Передислокация. Он не может ждать, пока все уедут. Транспорта нет. Бензина нет. Людей, которые нуждаются в эвакуации, тысячи, а у него четыре грузовика и двадцать три бойца.

Я посмотрел на лагерь. На людей, сидящих у костров, лежащих на земле, стоящих в очередях. Тысячи. Каждый со своей историей, своей болью, своей надеждой. И большинство из них останутся здесь, на обочине шоссе, когда военные уйдут.

Впрочем, забегая вперёд, Богданов никого не оставил, несмотря на приказ. Когда поползли об этом слухи, он объявил, что возьмёт каждого. Да, транспорта не хватает, и поэтому придётся идти пешком, колонной.

— Нам нужно валить отсюда, — произнёс я.

— Нужно. Вопрос, как.

Мы сидели, обдумывая варианты, когда по шоссе, со стороны юга,