Диггер - Александр Науменко

— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотал Петрович, выруливая на параллельную грунтовку.

— Объезжай, — распорядился Дима. — Через поле, через деревню, любым путём. Только не через ту просеку.

— Знаю, знаю.

Мы объехали засаду по просёлочным дорогам, трясясь по колее, по замёрзшей грязи, по краю какого-то оврага, от которого Петрович шарахнулся в последний момент. «Буханка» чуть не завалилась на бок, но выправилась и выползла на ровный участок.

Ксения сидела рядом со мной, бледная, с закушенной губой. Я обнял её за плечи, прижал к себе.

— Нормально, — прошептал я. — Проехали.

— Нормально, — повторила она, но её голос дрожал.

Женщина из Чехова, которую мы подобрали, тихо всхлипывала, прижав ладони к лицу. Пожилая дама с сумочкой сидела прямо, не шевелясь, сжав губы в тонкую линию. Парень с перевязанной рукой впервые за всю дорогу повернул голову и посмотрел на нас. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на ужас.

Петрович вывел «буханку» на шоссе через полкилометра после засады. Остановился, вытер лоб рукавом.

— Вот так, — произнёс он. — Вот так теперь ездим. С приключениями.

— Дерево спиленное, — заметил Егор. — Значит, продуманная засада. Не случайные отморозки, а организованная группа.

— Ясное дело. Дорогу перекрыли, ждут, пока кто-нибудь остановится. Подходят, берут что хотят. Если машина не останавливается, могут стрельнуть. Слышал от одного, когда ехал, на Симферопольском так автобус обстреляли. Раненых трое.

— Автобус? С людьми?

— С людьми. Им всё равно. Им нужна машина, бензин, вещи. Люди, бабы.

Мы молчали. «Буханка» тарахтела по шоссе, и каждый поворот казался потенциальной засадой, каждое дерево у дороги, потенциальным укрытием.

На одной из развилок Димка попросил остановить. Петрович притормозил. Указатель, покосившийся, с облупившейся краской, показывал «Тула 80 км» налево и «Калуга 120 км» прямо. Развилка пустая, ни машин, ни людей. Только ветер гонял по асфальту сухие листья и серую пыль.

Дима сидел секунду, глядя на указатель. Потом повернулся к нам.

— Ну что, ребят, — начал он и запнулся.

Видимо, искал слова, а слова не находились. Для человека, который привык к армейским командам, коротким и чётким, обычное прощание оказалось непривычно трудным.

— Пора мне.

— Дим, — сказала Ксения, и он посмотрел на неё. — Ты дойдёшь.

— Дойду, — кивнул он. — Ноги есть, голова на месте. Доберусь.

Егор протянул ему руку.

— Удачи, солдат.

— И вам, диггеры.

Они пожали руки, крепко, с тем рукопожатием, которое бывает между людьми, прошедшими вместе через такое, чего не передать словами. Потом Дима повернулся ко мне.

— Антон. Береги свою девушку.

— Она не…

— Береги, — повторил он, и в его голосе слышалась веселье, которого на лице не было.

Я пожал его руку. Ладонь жёсткая, мозолистая.

— Кофта, — вспомнил я, дёрнув за ворот флисовки, которую он отдал мне ночью.

— Оставь себе. У меня куртка тёплая.

— Дим…

— Оставь. Это приказ.

Он усмехнулся, коротко, скупо, чуть дёрнув уголком рта. Первая улыбка, которую я увидел на его лице за всё время. Потом подхватил вещмешок, перекинул через плечо, открыл дверь «буханки» и спрыгнул на асфальт.

Таня вдруг подалась вперёд и произнесла:

— Подожди.

Она порылась в кармане, достала шоколадный батончик, мятый, деформированный, но целый. Тот самый, который она берегла с самого начала, отказываясь есть.

— Возьми. На дорогу.

Дима посмотрел на батончик, потом на Таню. Взял. Сунул в карман.

— Спасибо.

— Не за что. Береги себя, Дима.

Он кивнул. Повернулся и зашагал по шоссе, в сторону Тулы, ровным, размеренным шагом. Спина прямая, вещмешок на плече, камуфляж потемнел от пыли и грязи. Он не обернулся. Ни разу. Шёл, и расстояние между нами росло с каждой секундой, и его фигура уменьшалась, сливаясь с серой лентой дороги, пока не превратилась в точку, а потом и точка исчезла.

Я смотрел ему вслед и чувствовал то же, что чувствовал, когда Жила и Крот уходили в Москву. Потерю. Не острую, не рвущую, а тупую, глубокую, как боль в старой ране, которая ноет к непогоде. Ещё один человек, ставший частью моей жизни за эти безумные часы, уходил в неизвестность, и шансы увидеть его снова стремились к нулю.

— Поехали, — тихо произнёс Егор.

Петрович тронул «буханку», и мы поехали дальше, к Тарусе, к деревне, к тому, что ждало впереди.

Мы продолжали двигаться дальше. Километр за километром, час за часом. Мотор «буханки» тарахтел ровно, убаюкивающе. Ксения уснула, привалившись ко мне. Её голова на моём плече, пшеничные волосы щекотали подбородок. Я не шевелился, чтобы не разбудить.

Через час езды дорога испортилась окончательно. Асфальт кончился, началась грунтовка, разбитая, в колеях, местами размытая. Петрович ехал на первой передаче, мотор ревел, «буханка» переваливалась с боку на бок.

— За Серпуховом дорога будет получше, — обнадёжил Петрович. — Если не размыло.

Через Серпухов мы не поехали. Петрович объехал его по объездной, через какую-то промзону и дачные участки. Из города тянуло дымом, а на горизонте, за крышами, стояло мутное марево, как над горячей сковородкой.

— Серпухов горит, — констатировал Петрович. — Не весь, кусками. Промзона, торговые центры. Наверное, мародёры поджигают, чтобы скрыть следы. Или просто от безмозглости.

На объездной мы остановились, потому что дорогу перегородил блокпост. Два бетонных блока, поставленных наискось, между ними проезд на одну машину. У блоков стояли трое мужчин в камуфляже, но не военном, а охотничьем, гражданском. У одного карабин, у другого ружьё, третий с топором.

— Стой, — скомандовал тот, что с карабином. — Кто, куда, зачем?

— Транзитом, — ответил Петрович через приоткрытое окно. — Еду в Тарусу. Пассажиры из Москвы, беженцы.

— Документы.

— Какие документы, мил человек? Война была, если не заметил.

Мужик с карабином подошёл ближе, заглянул в салон. Оглядел нас, каждого. Задержался на Ксении, на её лице, на забинтованной ноге. Потом на Егоре, на его широких плечах и настороженных глазах. Потом на пожилой даме с сумочкой.

— Оружие есть?

— Нет, — ответил Петрович.