Диггер - Александр Науменко

Таня нашла в шкафу постельное бельё, пожелтевшее, но чистое. Расстелила на кроватях, взбила подушки, набитые перьями, мягкие и комковатые. Ксения протёрла стол, стулья, полки мокрой тряпкой, найденной у рукомойника. Рукомойник, кстати, работал. Алюминиевый бачок над раковиной, наполнять нужно вручную, из колодца.

Егор справился с печкой. Не сразу. Дымоход забился, и первые полчаса дым шёл в комнату, мы кашляли, открывали дверь, махали полотенцами. Потом Егор залез на крышу, прочистил трубу какой-то палкой, и тяга наладилась. Огонь загудел, печка нагрелась, и по дому поплыло тепло, медленно, как патока, заполняя углы, прогоняя сырость.

Мы сидели вчетвером у печки, на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. Огонь плясал за чугунной дверцей, отбрасывая оранжевые блики на стены. Тени шевелились, как живые, и в этих тенях мне мерещились силуэты тех, кого мы оставили. Жила, сухой и прямой, уходящий в темноту тоннеля. Крот, с рюкзаком на плечах. Мартынов, красный, с блестящей залысиной, стоящий на станции среди тысячи людей. Маленькая Даша в жёлтых сапожках. Дима, зашагавший по шоссе в сторону Тулы. Ирина с Кириллом. Михаил и Лёня. Анатолий в армейских носках.

Все они ушли. Каждый в свою сторону, каждый навстречу своей судьбе. А мы остались здесь, в бревенчатом доме на краю деревни, у печки, которая наконец-то начала греть.

Таня первой заговорила.

— Знаете, о чём я думаю?

— О чём? — спросил Егор.

— О том, что я впервые в жизни рада, что не умею готовить. Потому что теперь придётся научиться, и это будет занятие. Настоящее, полезное, конкретное. Не как в офисе, где ты целый день перекладываешь файлы из папки в папку и называешь это работой.

Егор обнял её.

— Ты уже научилась. Тот суп, что варила на прошлой недели, из пакетиков, был лучшим супом в моей жизни.

— Это был не суп. Это была горячая вода с приправой и макаронами.

— Тем более.

Они засмеялись. Тихо, устало, но засмеялись. Первый смех за двое суток. Он прозвучал странно в пустом доме, среди пыли и паутины, как цветок, пробившийся сквозь бетон. Неуместный, хрупкий и оттого бесценный.

Ксения улыбнулась, глядя на них. Потом повернулась ко мне и положила голову мне на плечо, привычным, уже ставшим своим жестом.

— Антон, — произнесла она.

— М?

— Мне нравится этот дом.

Я посмотрел на стены, на потрескавшуюся побелку, на кривой подоконник, на засохшую герань.

— Мне тоже.

Мы сидели у печки, и огонь горел, и тепло заполняло дом, и за окном серело небо, и ветер шелестел в голых ветвях, и где-то далеко-далеко, в семнадцати часах подземного пути и ста сорока километрах дороги, лежал город, который когда-то назывался Москвой.

А здесь, в маленькой деревне, в бревенчатом доме, начиналась новая жизнь. Не лучшая, не худшая. Просто другая. Единственная, которая у нас осталась.

Егор и Таня заняли дальнюю комнату, ту, что побольше, с окном на лес. Я с Ксенией расположился во второй, поменьше, с окном на дорогу. Это произошло само собой, без обсуждения. Я поставил рюкзак у стены, и мы посмотрели друг на друга, и не было нужды что-то проговаривать.

Первые дни ушли на выживание в буквальном смысле. Дрова. Егор и я пилили и кололи с утра до вечера, наполняя поленницу у стены. Вода. Колодец глубокий, вода чистая, без привкуса. Еда. Картошка с огорода, консервы из разорённого сельского магазинчика в трёх километрах, где мы обнаружили нетронутые запасы круп, соли и подсолнечного масла. Позже наладили обмен с фермером, Степанычем, который держал кур и козу. Молоко, яйца, иногда мясо, в обмен на работу, починить забор, наколоть дров, помочь с крышей сарая.

Дом, в котором мы поселились, видимо, когда-то принадлежал какому-то учителю. Об этом говорили полки, забитые пожелтевшими книгами, старый глобус с трещиной на месте океана и аккуратные стопки тетрадей в шкафу. На стенах висели выцветшие фотографии людей в летних шляпах. Они улыбались, махали руками в камеру и выглядели невероятно счастливыми в своем неведении о грядущем конце.

Печка стала сердцем нашего маленького убежища. Она требовала постоянного внимания. Её нужно было чистить от сажи, подкармливать дровами и ласково уговаривать, когда она начинала дымить. Таня научилась управляться с ухватами. Её руки стали грубыми, ногти потемнели, но она не жаловалась, а лишь иногда по вечерам подолгу смотрела на свои ладони, словно вспоминая, какими они были раньше.

— Знаешь, я сегодня нашла в подвале банку варенья, — проговорила она однажды, выставляя на стол сокровище, покрытое слоем пыли, — земляничное, домашнее. На этикетке написано «две тысячи двадцать четвертый год».

Мы ели это варенье по чайной ложке, смакуя каждый грамм сахара и аромат лета, которое больше никогда не вернется в эти края в прежнем виде. Ксения читала вслух те самые книги с полок. Голос её звучал нежно и ровно. Он помогал нам забыть о том, что происходит за окном, где небо продолжало наливаться свинцом, а птицы давно перестали петь.

— В этой книге написано, что люди всегда выживали, — говорила она, закрывая очередной том, — даже когда падали империи и горели города, кто-то оставался, чтобы посадить зерно и построить новый дом.

Егор в это время обычно точил ножи или чинил одежду. Мы все стали частью одного механизма, где каждый знал свою роль и понимал, что малейший сбой может привести к катастрофе, потому что помощи ждать было неоткуда.

Погода менялась. Октябрь перешёл в ноябрь, и небо не просветлело. Солнце не показывалось неделями. Облачность висела низко, плотная, серо-жёлтая, с каким-то нездоровым оттенком, напоминающим старый синяк. Температура падала быстрее обычного. Заморозки начались на две недели раньше срока. К началу ноября земля промёрзла, лужи покрылись коркой льда, не тающей до полудня. Старожилы качали головами: не бывало такого в октябре, не бывало.

Ядерная зима. Я читал об этом в книгах, смотрел документалки. Пыль и сажа, поднятые в стратосферу ядерными взрывами, блокируют солнечный свет. Температура падает. Урожаи гибнут. Зима приходит раньше и длится дольше. Теория, которая стала практикой.

Новости доходили обрывками. Степаныч держал старый приёмник, ламповый, доставшийся от отца. По вечерам мы собирались у него в избе, и он крутил ручку настройки, выуживая из эфира голоса.

Правительство эвакуировано. Куда, не уточнялось.

«Где-то