Диггер - Александр Науменко

Я не повернулся. Продолжал колоть. Но слышал, как она встала и ушла в дом, и что-то в её шагах изменилось, стало легче, словно она сбросила с плеч не мою куртку, а что-то тяжелее. В конце концов, это просто танцы.

***

Ноябрь перевалил за середину. Температура упала ещё ниже. Утром лужи промерзали насквозь, земля звенела под ногами. Печку топили с утра до ночи, дрова уходили быстро. Егор подсчитал запас и нахмурился.

— До весны не хватит. Нужно валить деревья.

— Нужно, так нужно.

Мы с ним уходили в лесополосу за деревней и пилили. Двуручная пила, найденная в сарае Степаныча, тяжёлая, тупая, выматывала за час. Но деревья падали, мы распиливали их на чурки, кололи, складывали. Монотонная, изнуряющая работа, от которой болели руки, спина, всё тело. Но она давала результат. Поленница у стены дома росла.

Новости становились тревожнее. По радио передавали обрывочные сводки о «мародёрских группах» на дорогах. Банды, сколоченные из отчаявшихся, из уголовников, из просто потерявших рассудок. Грабили деревни, нападали на беженцев, отбирали еду, топливо, тёплую одежду. Один раз Степаныч рассказал, понизив голос, что в соседней деревне, километрах в пятнадцати, ночью вынесли три дома. Забрали всё. Продукты, одежду, инструменты. Хозяев избили, одного тяжело. Женщин попользовали.

Егор выслушал, переглянулся со мной. В тот же вечер мы с ним и Вадимом, отцом двоих детей, организовали ночное дежурство. По очереди, по два часа, ходили вокруг деревни с фонарём и топором. Не бог весть какая оборона, но хоть что-то.

Степаныч достал из сейфа охотничье ружьё, двустволку, и коробку патронов.

— Отцовское, — пояснил он. — Берите, если надо.

Егор взял. Проверил, смазал, зарядил. Повесил на стену в сенях.

Слухи множились. Где-то на севере, в Тверской области, банда в тридцать человек захватила деревню и объявила её своей территорией. Где-то под Рязанью расстреляли колонну беженцев и забрали грузовик с продовольствием. Где-то военный патруль столкнулся с вооружённой группой и потерял двоих. Правда это или нет, я не знал. Слухи в мире без интернета распространяются как вирус, искажаясь, обрастая деталями, пугая.

Однажды, через две недели после нашего приезда, слухи материализовались. Не здесь, не в Ладыжино, а в соседней деревне, Покровской, в семи километрах по просёлочной дороге. Туда забрела группа, шестеро мужиков, по виду городские, в грязных куртках, с рюкзаками и какими-то инструментами. Попросились на ночлег. Хозяйка дома, одинокая бабка, пустила. Ночью они ушли, прихватив с собой всё, что нашли. Еду из погреба, инструменты из сарая, одеяла, валенки. Бабку заперли в чулане, привязав к трубе. Нашли её только на следующий день, когда соседка забеспокоилась.

Степаныч рассказал нам об этом вечером, сидя у нашей печки с кружкой кипятка. Говорил медленно, тяжело, подбирая слова, как подбирают тяжёлые камни для кладки.

— Бабка жива, но в себя не пришла.

— Нужно организовать охрану, — произнёс Егор.

— Я об этом и говорю, — кивнул Степаныч. — У нас двенадцать домов, мужиков трудоспособных, считая тебя и Антона и Вадима, четверо. Ночное дежурство по двое, через ночь. Ружьё одно, моё. Топоры есть. Вилы.

— Вилы, — повторил Егор.

— А что? Вилы, оружие не хуже штыка, если знать, как держать.

Егор посмотрел на меня. Я кивнул. Мы оба понимали, что четверо мужиков с ружьём и вилами против организованной банды, это не оборона, а самоубийство. Но выбора не существовало. Уехать некуда, спрятаться негде. Деревня стояла на открытом холме, видная со всех сторон. Либо защищаем, либо теряем.

В ту ночь мы начали патрулирование. Егор и Степаныч первые два часа, я и Вадим следующие два. Ходили вокруг деревни, по тёмным тропинкам, между заборами, мимо сараев, спящих домов. Фонарь один на двоих, и тот включали только когда нужно. Остальное время шли в темноте, прислушиваясь.

Ничего не произошло. Ни в ту ночь, ни в следующую, ни через неделю. Но мы продолжали. Потому что тот один раз, когда не выйдешь на дежурство, может оказаться тем самым разом, когда придут.

Но, тем не менее, я видел, как деревня менялась. Двери стали запираться на ночь. Окна занавешивались. Люди ходили группами, не поодиночке. Степаныч перестал оставлять детей без присмотра. Николай Петрович, семидесятилетний, с больными коленями, заточил старый тесак и клал его под подушку.

Страх. Тихий, ползучий, не тот, что обрушивается разом, как ударная волна, а тот, что просачивается, как вода в подвал, медленно, неотвратимо, заполняя щели.

Я наблюдал. Это, пожалуй, единственное, что я умел по-настоящему. Наблюдать. Замечать детали, читать по лицам, по жестам, по интонациям. И я видел, как люди вокруг меня менялись. Не в худшую сторону, нет. Большинство, по крайней мере. Они становились проще, жёстче, конкретнее. Разговоры сводились к трём темам: еда, тепло, безопасность. Всё остальное, политика, новости, прошлое, обсуждалось вскользь, между делом, без той страсти, которая бывает, когда обсуждаемое ещё можно изменить. Нельзя изменить ядерный удар. Нельзя отменить радиоактивное облако. Нельзя вернуть Москву, Питер, миллионы жизней. Можно только колоть дрова, чинить забор и караулить.

Егор стал другим. Я видел, как в нём проступает то, что армия заложила, а гражданская жизнь присыпала. Некая командирская хватка, способность принимать решения быстро и без колебаний. Готовность нести ответственность. В деревне к нему прислушивались. Не потому что он самый сильный или самый умный, а потому что он действовал, когда другие раздумывали. Степаныч, который годился ему в отцы, однажды сказал, кивнув в сторону Егора:«Хороший мужик. Надёжный». Из уст Степаныча это звучало как орден.

Таня расцвела. Странное слово для такого времени, но другого я не нашёл. Она перестала плакать, перестала вздрагивать от резких звуков, перестала смотреть в пустоту. Вместо этого она варила, пекла, убирала, стирала, помогала соседям. Руки её, когда-то ухоженные, с маникюром и кольцами, стали красными, загрубевшими, с потрескавшейся кожей. Но в глазах появилось что-то, чего раньше не наблюдалось. Спокойная, упрямая сила. Сила женщины, которая знает, что от неё зависят другие, и находит в этом не бремя, а опору.

Ксения тоже менялась. Нога заживала. Она ходила уже без повязки, лишь слегка прихрамывая на правую ступню. Белые кеды, те самые, грязные, разорванные, давно заменены валенками, подаренными Зинаидой Ивановной. В валенках и моей куртке, великоватой ей на два размера, она выглядела совсем не так, как та блондинка на станции метро, которая