Диггер - Александр Науменко
Мороз держался ровно, без оттепелей, без передышек. Минус двадцать два днём, минус тридцать ночью. Воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, и я научился дышать через шарф, намотанный на лицо в три слоя, оставляя только щель для глаз. Пар от дыхания тут же оседал на ткани инеем, и шарф к вечеру превращался в ледяную маску.
Печь топили непрерывно. Егор вставал в четыре утра, подкладывал дрова, потом ложился и вставал снова в шесть. Дров уходило вдвое больше, чем мы рассчитывали. Запас, который казался достаточным до весны, таял, и Егор каждый день уходил в лес с топором, возвращаясь к обеду с санками, нагруженными берёзовыми чурками. Я ходил с ним, и мы работали молча, синхронно, как механизм. Он рубил, я складывал, он тащил санки, я шёл рядом и расчищал тропу. А на следующий день всё наоборот.
Лес встречал нас мертвенной, оглушающей тишиной, в которой каждый треск лопнувшей от мороза коры казался выстрелом в затылок. Берёзы стояли, скованные ледяным панцирем. Их ветви при малейшем движении воздуха издавали тонкий хрустальный звон, напоминающий звон разбитой посуды в пустом доме. Егор работал истово, с каким-то мрачным ожесточением, вкладывая в каждый удар топора всю накопившуюся злость на этот новый, искалеченный мир. Щепа летела в стороны, вонзаясь в сугробы, а пар от его дыхания поднимался густым облаком, окутывая фигуру брата призрачным ореолом. Я смотрел на его широкую спину, на то, как бугрятся мышцы под старой штормовкой, и чувствовал, что эта работа является для него единственным способом не сойти с ума от ответственности за всех нас.
Иногда мы останавливались, чтобы перевести дух, и тогда тишина наваливалась с новой силой, заставляя прислушиваться к собственному сердцебиению.
— Слышишь? — спрашивал он, не оборачиваясь, опираясь на топорище.
— Что? — шепотом отзывался я, опасаясь спугнуть это странное оцепенение природы.
— Ничего. Совсем ничего. Ни птиц, ни ветра, ни звука мотора вдали. Словно мы остались одни на всей планете, а остальное просто стерли огромным ластиком.
Мы тащили санки по узкой тропе, и веревка резала плечо даже через плотную ткань ватника. Снег под ногами пел свою бесконечную скрипучую песню, а тени от деревьев становились все длиннее, приобретая к полудню зловещий синеватый оттенок. Дома нас ждали холодные стены и вечная борьба за каждый градус тепла. Мы научились ценить мелочи, такие как кружка кипятка с плавающим в ней сушеным листом малины или возможность просто посидеть у огня, не думая о том, сколько дров осталось в поленнице.
Деревня сжалась, как кулак. Пятнадцать дворов, семь жилых, тридцать два человека. К нашей четвёрке и местным присоединились ещё несколько беженцев, осевших в пустующих домах. Пожилая пара из Орехова-Зуева, мужчина с двумя сыновьями из Электростали, одинокая женщина откуда-то с юга. Все работали. Все ели мало. Все мёрзли.
Пожилую пару звали Петром Ивановичем и Анной Сергеевной. Они когда-то работали на ткацкой фабрике и теперь казались совершенно потерянными в этом суровом деревенском быту. Анна Сергеевна до сих пор носила городское пальто с облезлым меховым воротником, которое выглядело нелепо на фоне сугробов и почерневших изб. Она часто стояла у окна своего нового жилища, глядя в пустоту, и её руки постоянно теребили край платка, словно она пыталась нащупать нить, связывающую её с прошлой, уютной жизнью.
Одинокая женщина с юга, назвавшаяся Мариной, была полной противоположностью старикам. Она обладала резким голосом и удивительной способностью находить применение любой рухляди. Марина организовала в одном из домов подобие прачечной, где женщины по очереди кипятили белье в огромных баках, экономя мыло и воду. Её глаза, глубоко запавшие и окруженные сеткой морщин, всегда смотрели с вызовом, будто она вела личную войну с зимой и голодом. Впрочем, как и каждый из нас.
Степан, бывший сварщик из Электростали, стал для Егора правой рукой. Это был человек-глыба, молчаливый и надежный, чьи руки в шрамах от ожогов казались сделанными из того же металла, с которым он работал всю жизнь. Его сыновья, Костя и Лёша, быстро повзрослели, утратив юношескую угловатость и приобретя взамен суровую сосредоточенность солдат. Они редко играли или смеялись, предпочитая проводить время за чисткой оружия или заготовкой хвороста. Вечерами в деревне не горели огни. Только из труб шел густой дым, свидетельствуя о том, что внутри теплится жизнь. Мы стали похожи на тени, скользящие между домами в сумерках, объединенные общим страхом и общей надеждой дожить до весны.
Дежурство, которое организовал Егор ещё в ноябре, продолжалось. Два поста. Один на въезде в деревню, со стороны дороги из Коврова, другой на опушке, откуда просматривалось поле и лесная тропа. Четыре часа на смену, два человека. По ночам дежурили мужчины. Днём подключались женщины, включая Валентину Петровну с её двустволкой.
Вооружение деревни составляло пять единиц. Двустволка Валентины Петровны, охотничий карабин Михалыча, ещё одно ружьё, найденное в чулане пустующего дома, старое, но рабочее, и два ножа, которые Егор переделал из кухонных, насадив на самодельные рукояти. Не арсенал. Скорее, набор инструментов, которыми можно отпугнуть голодного зверя, но не остановить вооружённую группу.
О вооружённых группах мы слышали всё чаще.
Михалыч, ездивший в Ковров на лошади, которую одолжил у фермера из соседней деревни, привозил новости. Каждый раз всё хуже. В ноябре разграбили два продовольственных склада на окраине города. Военный патруль застрелил четверых мародёров, но остальные ушли. В начале декабря сожгли деревню Хохлово, в двадцати километрах от нас. Приехали ночью, на двух машинах, забрали продукты, скотину, одежду. Кто сопротивлялся, тех избили. Одного убили, мужчину, который вышел с ружьём. Застрелили. Дома подожгли.
Михалыч рассказывал это, сидя за столом в нашей кухне, и его руки, лежавшие на столешнице, чуть дрожали. Не от страха. От злости.
— Бывшие зэки, — говорил он. — Из ковровской колонии. Когда всё посыпалось, охрана разбежалась, и они вышли. Не все, конечно. Многие тихо разошлись по домам, у кого дома остались. Но часть сбилась в стаю. Человек двадцать, может, тридцать. Оружие у них есть, с поста охраны забрали. Автоматы. Пистолеты.
— Автоматы, — повторил Егор. Его голос не изменился, но я заметил, как сузились его глаза и как пальцы правой руки сжались в кулак и медленно разжались.
— Автоматы, — подтвердил Михалыч. —