Диггер - Александр Науменко

Михалыч потянулся к кружке с остывшим чаем. Его пальцы, узловатые и грязные, обхватили жесть так крепко, что костяшки побелели.

— Они ведь не просто грабили, — добавил он, понизив голос до хриплого шепота, — они смеялись. Тот парень, которого застрелили, он ведь на колени упал, просил за детей, а они ему в лицо плюнули перед тем, как курок спустить. В людях словно зверь проснулся, причем не благородный хищник, а какая-то падаль, радующаяся чужой боли.

Егор отошел от окна. Тень на стене качнулась, становясь огромной и угрожающей.

— У них есть лидер? — спросил он, глядя на Михалыча в упор.

— Говорят, есть какой-то тип по кличке Седой, — кивнул Михалыч, — бывший конвойный или что-то в этом роде. Знает порядок, знает, как людей строить. У него дисциплина железная. Никто без команды не дернется. Это и пугает больше всего. Это не банда мародеров, это маленькая армия, которая хочет жрать и греться.

— Если у них есть порядок, значит, они будут проводить разведку, — задумчиво потер подбородок Егор, — не попрутся всей толпой в незнакомое место. Сначала посмотрят, сколько нас, есть ли оружие, насколько мы злые.

Михалыч тяжело вздохнул. Его плечи поникли под тяжестью этой новости.

— Нас они уже срисовали, я уверен. Тот человек на холме неделю назад, помнишь? Я еще думал, что охотник из местных. Теперь понимаю, что он прикидывал, сколько дымов над крышами идет. Считал нас, как баранов перед убоем.

— Может быть.

— Да. Зима. Жрать нечего. Когда жрать нечего, люди перестают быть людьми. Ты это знаешь, сержант.

Егор знал. Я видел это по тому, как изменилось его лицо. Не выражение, а текстура. Кожа натянулась, как на барабане, и под ней проступили мышцы, скулы, желваки. Лицо человека, который перестал надеяться на лучшее и начал готовиться к худшему.

В тот вечер, после ухода Михалыча, Егор собрал всех мужчин деревни в нашем доме. Девять человек, включая нас с ним. Михалыч. Степан, мужчина из Электростали, крепкий, лет сорока пяти, бывший сварщик, с руками, которыми можно гнуть арматуру. Его сыновья, Костя и Лёша, восемнадцать и шестнадцать лет. Фёдор, местный, семидесятилетний, сухой, жилистый, охотник с пятидесятилетним стажем. Виктор, беженец, тихий мужик лет пятидесяти, бывший инженер, с мягкими руками и близорукими глазами за толстыми стёклами очков. И Пётр, ещё один местный, молчаливый, кряжистый, работавший когда-то лесником.

Девять мужчин в тёплой кухне, освещённой огнём из открытой печной дверцы. Пар от дыхания. Запах сырых валенок и сигарет.

— Значит, так, — начал Егор, стоя у стены, скрестив руки. — Все слышали про Хохлово. Двадцать километров от нас. Две-три деревни между. Если они идут по округе, мы следующие. Может, через неделю, может, через день. Может, не придут вообще. Но рассчитывать на это глупо.

— А на что рассчитывать? — спросил Виктор, и его голос, тихий, немного виноватый, как у человека, который сам понимает бессмысленность своего вопроса, прозвучал в тишине кухни неожиданно громко.

— На себя, — ответил Егор. — Военные в Коврове есть, но их мало, и они прикрывают город, а не деревни. Сюда помощь не придёт. Если придут те, кто сжёг Хохлово, мы должны их встретить.

— Встретить чем? — покачал головой Михалыч. — У нас три ружья. У них автоматы. Встретить. Ага.

— У них автоматы, — согласился Егор. — Но у нас территория. Мы знаем каждый угол, каждый забор, каждый сугроб. Они приедут по дороге, потому что по полю через сугробы машина не пройдёт. Дорога одна, с юга. Если мы контролируем дорогу, мы контролируем подход.

— А если они пешком? Через лес? — спросил Фёдор.

— По колено в снегу? По тридцатиградусному морозу? Можно. Но не группой в двадцать человек. Двое-трое, разведка, может быть. Основная масса поедет на машинах.

Егор достал из-за печи лист фанеры, на котором маркером нарисовал план деревни. Пятнадцать прямоугольников, обозначающих дома. Линия дороги, входящая с юга и уходящая на север. Лес с запада и востока. Поле на юге. Речка с севера.

— Дорога входит сюда, — ткнул он пальцем. — Между домами Валентины Петровны и Фёдора. Ширина проезда метров шесть. Если перегородить, машина не пройдёт.

— Чем перегородить? — спросил Степан.

— Деревья. Свалим две берёзы поперёк дороги, перед въездом. Засыплем снегом. Пока они будут разбираться, мы занимаем позиции.

— Позиции, — хмыкнул Михалыч. — С тремя ружьями. Против калашей.

— С тремя ружьями и преимуществом обороны. Стрелять будут трое. Фёдор, вы и я. Фёдор с карабином, у дороги, за сараем. Вы, Михалыч, с двустволкой, от дома Валентины Петровны. Я с ружьём, от нашего дома, с фланга.

— А остальные?

— Остальные, поддержка. Степан с топором, у забора. Костя и Лёша, на крышах, с кирпичами. Пётр, у северного выхода, следит, чтобы не обошли. Антон. Ты со мной.

— А я? — спросил Виктор.

— Вы, Виктор, в подвале. С женщинами и детьми.

Виктор не обиделся. Кивнул. Его руки, мягкие, инженерные, не предназначенные для того, что предстояло, лежали на коленях, и он смотрел на них, как будто извиняясь за их бесполезность.

— Женщины и дети прячутся в подвале нашего дома, — продолжил Егор. — Он самый глубокий, стены каменные, есть второй выход через погреб. Если что пойдёт не так, уходите через погреб и в лес, на север, к речке. Там по льду на ту сторону, и в лес. Точка сбора, охотничья избушка Фёдора. Фёдор, покажете дорогу.

— Покажу, — подтвердил Фёдор. — Завтра же и покажу. Всем.

— Хорошо. Завтра начинаем готовиться. Валим деревья. Распределяем позиции. Каждый учит свой сектор.

— Сектор, — повторил Михалыч. — Ты говоришь, как будто мы батальон.

— Нас девять мужиков, три ствола и десять топоров. Не батальон. Но если каждый будет на своём месте, шанс есть.

— А если их тридцать?

— Если тридцать, мы продержимся, пока женщины уйдут. Потом отходим сами.