Диггер - Александр Науменко

Тишина. Печь потрескивала. Огонь бросал оранжевые тени на стены, и девять мужских лиц, освещённых этим огнём, как это не звучало бы пафосно, казались высеченными из камня. Разных пород, разных текстур, но одинаково неподвижных.

Степан поднял голову, его взгляд остановился на плане.

— А что, если они не остановятся у завала? — спросил он. — Если они просто спрыгнут с машин и начнут поливать из автоматов всё, что движется? Стены у нас деревянные, пуля шьет их насквозь.

— Для этого мы укрепим позиции, — ответил Егор, — завтра притащим мешки с песком из карьера, если он не промерз до основания. Обложим углы домов, создадим брустверы. Главное не стоять в полный рост.

— У меня есть идея насчет бутылок, — подал голос Виктор, — в гараже у Михалыча осталось немного бензина и отработка. Можем сделать зажигательные смеси. Не для того, чтобы сжечь машины, а чтобы создать световую завесу. Если перед ними будет стена огня, целиться им станет труднее.

Мужчины зашумели, обсуждая предложение. В этом шуме не было паники, только сухой расчет людей, которым нечего терять. Фёдор, старый охотник, выплюнул на пол окурок и вытер губы рукавом.

— Я свой карабин знаю, как свои пять пальцев. Со ста метров в глаз белке попаду. Но ночью, а если ещё метель, это все лотерея. Егор прав, надо их подпустить ближе. Чтобы каждый выстрел был в цель. У нас патронов кот наплакал. На затяжной бой не хватит.

Я смотрел на их лица, освещенные неровным пламенем печи, и видел, как в этих людях просыпается что-то первобытное. Виктор, который еще неделю назад рассуждал о чертежах и сопромате, теперь прикидывал пропорции горючей смеси. Степан проверял заточку своего топора, пробуя лезвие большим пальцем. Мы переставали быть беженцами и выживальщиками, мы превращались в гарнизон крепости, у которой не было имени.

— Мы не будем ждать их на улице, — продолжал Егор, — каждый дом станет точкой опоры. Если они прорвутся к центру деревни, мы будем бить из окон, из чердаков. Сделаем так, чтобы каждый шаг давался им кровью.

Он замолчал на пару секунд.

— Вопросы? — наконец спросил брат.

— У меня, — поднял руку Фёдор. — Собаки. У меня Полкан, у Петра Жучка. Привяжем на ночь у дороги. Они чужака за полкилометра учуют.

— Хорошо. Это хорошо. Привязывайте. Главное, чтобы не замёрзли.

— И ещё, — помедлил Фёдор. — Силки. Могу натянуть проволоку поперёк дороги, за деревьями. Низко, на уровне голени. В темноте не увидят. Споткнутся.

Егор посмотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Делайте.

На следующий день мы начали готовиться. Свалили две берёзы поперёк дороги, метрах в ста от первых домов. Деревья легли крест-накрест, образовав завал. Присыпали снегом, чтобы издалека выглядело как естественный бурелом. За завалом Фёдор натянул проволоку, три ряда, на высоте двадцати, сорока и шестидесяти сантиметров от земли. Проволоку присыпал снегом. Издалека незаметно.

Позиции определили чётко. Фёдор, лучший стрелок, с карабином, за поленницей у своего сарая, в тридцати метрах от завала. Прямой обстрел дороги. Михалыч, с двустволкой, от угла дома Валентины Петровны, с другой стороны дороги. Перекрёстный огонь. Егор, с ружьём, от нашего дома, чуть дальше, с фланга. Если пройдут мимо завала, попадут под его обстрел.

Степан и его сыновья заготовили кирпичи, выломав их из полуразрушенной печи в одном из пустых домов. Сложили на крыше сарая, рядом с позицией Фёдора. Не оружие, но с трёхметровой высоты кирпич в голову, аргумент серьёзный.

Пётр проверил северный выход, тропу через огороды к речке. Расчистил её, утоптал снег, отметил вешками в темноте. Если придётся отступать, каждая секунда на счету.

Я занимался подвалом. Спустился, осмотрел стены, потолок, пол. Каменная кладка, старая, но крепкая. Площадь, метров пятнадцать квадратных. Низкий потолок, так что приходилось пригибаться. Второй выход через погреб, узкий лаз, ведущий в сарай. Из сарая, через заднюю дверь, двор, потом огород, потом тропа к речке.

Я натаскал в подвал одеяла, воду, свечи. Положил нож у входа. Проверил, что лаз в погреб проходим. Пролез сам, вылез в сарае, вернулся. Нормально.

Ксюша смотрела, как я работаю. Стояла у лестницы в подвал и смотрела, и её глаза, голубые, серьёзные, следили за каждым моим движением.

Она спустилась ниже, и я почувствовал запах её волос, в который примешался аромат морозной хвои и мыла. В подвале было сыро, стены плакали холодными каплями, которые застывали на полу ледяными бугорками. Ксюша взяла одно из одеял и начала тщательно расправлять его на лавке, стараясь создать хоть какое-то подобие уюта в этом каменном мешке.

— Ты думаешь, они действительно придут? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— Егор уверен в этом, — остановился я, опираясь на лопату, — а он редко ошибается в таких вещах. Лучше подготовиться и зря прождать, чем проснуться от того, что в доме чужие люди.

Ксюша выпрямилась. Её лицо в тусклом свете единственной свечи казалось восковым. Она подошла ближе и положила руку мне на грудь, туда, где под курткой быстро билось сердце.

— Я боюсь не за себя, Антон. Я боюсь за то, какими мы станем после этого. Мы ведь уже не те люди, что приехали сюда в октябре. Ты теперь постоянно сжимаешь кулаки. Этот холод, он не только на улице, он забирается внутрь.

— Мы просто хотим выжить, Ксюша. Это естественное желание.

— Выжить любой ценой? — грустно улыбнулась она. — Ладно. Я принесу из кухни сухари и теплую одежду для детей. Если придется сидеть здесь долго, нужно, чтобы им было чем заняться.

Я смотрел, как она поднимается по лестнице, и чувствовал, как внутри меня растет тяжелый ком. Она была права, мы менялись, становясь жестче, суше, равнодушнее к чужой боли, сосредоточившись только на своем маленьком круге света.

Вечером мы со Степаном таскали кирпичи, и каждый кирпич казался мне вехой на пути к окончательному превращению в солдата этой странной, нелепой войны. Мороз крепчал, и звезды на небе высыпали колючими искрами, холодными и безразличными к нашим земным заботам. Мы работали до тех пор, пока руки не перестали слушаться, а дыхание не начало вырываться из груди со свистом.

— Антон, —