Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

— Давай вернемся в загородный клуб! — предложила Алиса, и ее глаза засияли надеждой. — Мои родители и брат… Я скучаю по ним, и они волнуются…

— Вряд ли они позволят тебе оставаться моей женой. — Мирон грустно улыбнулся. — Но если хочешь, я помогу тебе вернуться к ним.

— Они не посмеют прогнать тебя! Я скажу им, что иначе уйду навсегда…

— Прости, но я не смогу жить в чужом доме и за чужой счет.

— И не надо! Мои отец и брат… У них строительная фирма. Они возьмут тебя на работу, и ты купишь дом для нас!

— Будь все так, как ты говоришь, вряд ли мне удалось бы забрать тебя к себе в деревню, — возразил Мирон.

— То было тогда, а то сейчас. Да они сойдут с ума от радости, когда увидят меня живой! И я… я тоже очень хочу знать, все ли с ними в порядке. У мамы больное сердце, а Иван… Боюсь, он бродит по лесам, разыскивая меня. Как бы с ним чего не случилось!

— Что ж, пусть будет по-твоему. — Мирон поднял голову, оглядывая лес, в котором уже начали сгущаться сумерки. — С рассветом отправимся в путь!

Солнце почти село, и последние лучи кровавыми подтеками сползали с неба, обагряя макушки деревьев. Где-то очень далеко заливисто и, казалось, насмешливо ухал филин. И где-то совсем близко трещали ветки: вероятно, тот же козел, напуганный подступающей тьмой, пришел обратно на их голоса, чтобы быть поближе к людям.

И действительно, спустя пару мгновений из кустов, шумно фыркая, вышел их рогатый знакомый и уставился на них мутными немигающими глазами.

— Привет, дружище! Проходи, не стесняйся! — весело сказал ему Мирон и, поднявшись на ноги, бросил Алисе: — Вот видишь, козел цел и невредим, значит, и нам нечего бояться. Пойду-ка я, наломаю веток для шалаша.

Однако шалаш им не понадобился.

Не успел Мирон закончить с ветками, как над лесом взошла луна, рыхлая, неровная, похожая на обглоданную кость, и на земле рядом с козлом появилась рогатая тень. Козел пугливо вздрогнул и отошел, а тень осталась. Вскоре появилась еще одна, потом другая, третья.

Тени выползали из-под каждой кочки, из каждого куста, из трещин в коре деревьев, возникали из воздуха, который вдруг стал густым и липким, как болотная жижа. Они становились все плотнее и быстро приближались. Вскоре показались и сами фигуры, которые их отбрасывали. У них были человеческие тела, но двигались они на четырех конечностях, ступая бесшумно, как хищники, подкрадывающиеся к жертве. Их серая кожа, блестевшая в лунном свете, бугрилась от шрамов, похожих на древние руны.

Мирон вскочил, заслоняя собой Алису. Козел дико заорал, но не сбежал, лишь нервно забил копытами, топчась на месте. Бежать было некуда: рогатые существа приближались к ним со всех сторон, безмолвные, словно призраки. От них пахло болотом, тиной, шерстью и чем-то еще, резким и отвратительным, похожим на вонь тухлых яиц, отчего к горлу подступала тошнота. Мирон узнал этот запах: так пахло в заброшенном Чертолесье — самом гиблом месте из всех, где ему доводилось бывать. Он ходил туда за одной мелкой лекарственной травкой, которая росла только там, на самом краю топи, затянутой кровавой ряской и кувшинками с черной сердцевиной. Через топь был проложен хлипкий мостик, наполовину сгнивший и осыпавшийся. Бабка Ульяна, еще до того как ослепла, водила его по местам для сбора трав и однажды показала этот мостик. «Как пойдешь по мостику — не оглядывайся, не то не воротишься», — сказала она тогда, и Мирон ни разу не нарушил ее наказ.

Внезапно смолкли птицы, ветер залег в траву, а рогатые существа остановились. Тишину нарушало лишь их хриплое тяжелое дыхание, да иногда слышался странный шепот, похожий на треск старых деревьев. Покачиваясь на полусогнутых ногах, лесные чудовища сверлили горящими взглядами Мирона и Алису, которые сидели на земле, прижимаясь друг к другу, оглушенные стуком собственных сердец. Однако затишье длилось недолго: миг — и воздух содрогнулся от злобного рыка. Множество длинных узловатых рук обрушились на них, схватили за плечи, за руки, за ноги, а затем, приподняв над землей, куда-то поволокли.

Рука Алисы, тонкая и прохладная, как птичья лапка, выскользнула из пальцев Мирона, оставив после себя обрывок алой нити, повязанной Гордеем во время свадебного обряда. Над Мироном закачалась луна, перечеркнутая кривыми рогами, а лицо Алисы, искаженное ужасом, быстро удалялось от него, исчезая во тьме, словно тонуло в болотной трясине. Он яростно отбивался, но силы были неравны. Его скрутили, перевернув вниз лицом, и теперь перед его глазами был только мох, усыпанный хвоей и шишками, но он продолжал бороться и отчаянно выворачивал шею, стараясь запомнить дорогу.

Последним, что увидел Мирон, был перекинутый через топь мостик, похожий на тот, который вел в Чертолесье. Рванувшись из последних сил, он обернулся и похолодел от ужаса, заметив позади себя очертания кривых изб. Осознав, что смотрел на мостик со стороны Чертолесья, Мирон почувствовал, как его сердце обрывается и летит куда-то в пропасть, в ту самую стылую топь, расстилавшуюся под ним. В его голове, заглушая все прочие звуки, забубнил голос бабушки Ульяны:

«Как пойдешь по мостику — не оглядывайся, не то не воротишься».

Ему вторил тихий недобрый смех, который ветер разносил над болотами, над трясинами, над зловонными водами, затянутыми кровавой ряской и кувшинками с черной сердцевиной.

Гордей долго стоял у околицы в том месте, где к плетню прицепился клок льняной ткани, вырванный из платья Мирошкиной невесты, и озадаченно потирал свою лысую, блестящую, как старая кость, голову, в которой ворочались мысли, тяжелые и вязкие, как болотная жижа. Что толкнуло новобрачных на побег? Ответ, казалось, лежал на поверхности: они, скорее всего, прознали о его планах, о том, что невесту ждет не брачное ложе, а алатырный камень, который ей суждено было оросить своей кровью, дабы утихомирить злых духов и смыть скверну. Но кто донес?! Кто из его ближайшего круга, с которыми он делил не только хлеб и кров, но и самые сокровенные темные замыслы, сжалился над этой парочкой?

Гордей помнил, что обсуждал это только с двумя жрецами,