Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

но не мог поверить, что они способны проявить жалость к кому бы то ни было — слишком уж хорошо он знал и Богумила, и Велемудра: оба были сделаны из того же теста, что и он сам. Жалость, по их общему убеждению, была не добродетелью, а червоточиной, которая, стоит ей пустить корни, разъедает волю, как ржавчина металл. Поддаться жалости означает дать слабину, а слабый всегда проигрывает, слабому не удержать власть. Но если Гордей и жрецы лишатся власти, то деревня, которую они держат в кулаке, расползется по швам, как гнилой мешок, и все пойдет прахом!

Люди глупы, каждый мечтает жить в хоромах, в сытости и безделье, но если всем это позволить, кто станет лепить горшки, прясть шерсть и пасти скотину? Нет, все в хоромах жить не могут, каждому свое место, и те, кто сидит наверху, должны держаться за власть мертвой хваткой, иначе наступит хаос.

«Так кто же? — мучительно размышлял Гордей, вглядываясь в сумеречную чащу, где тени лихо отплясывали между стволов. — Неужто Зарянка? Вертелась там поблизости... Но разве могла она услышать? Ведь шумно было, гульба уже вовсю пошла-поехала. Может, слух у внучки шибко острый? Эх, да какая разница! Сбежали, и хрен с ними! Все равно далеко не уйдут: либо болото сожрет, либо…»

Он не успел додумать, потому что рядом, как призрак, возник Велемудр. Жрец подошел бесшумно, и Гордей вздрогнул, удивленный его внезапным появлением. Выглядел Велемудр странно: его глаза, вечно узкие и сонные, как у сытого кота, сейчас были широко раскрыты и походили на два темных глубоких колодца, а лицо стало серым, как зола, что остается от обрядового костра на капище.

— Ну что, не видать беглецов? — спросил Велемудр, бросив быстрый взгляд за околицу, туда, где лес стоял черной стеной.

— Не видать! — отмахнулся Гордей, чувствуя, как досада клокочет под ребрами, точно забродившее вино. — Черт бы их побрал!

— Ш-ш-ш… Не поминай нечистого на ночь глядя.

— Ох, а я и не заметил, что дело к вечеру! — Гордей глянул на небо, где синева уже сгустилась до чернильно-фиолетового — еще немного, и начнут зажигаться первые звезды. — Что у нас на скотном дворе? Пожар-то потушили?

— Потушили, а что толку? Новые загоны строить придется, остались одни головешки, — ответил Велемудр, и в его голосе послышалась та особая виноватая нотка, которая бывает у человека, приносящего дурные вести.

— Ну а скот хоть уцелел? — спросил Гордей без особого интереса: мысли его были совсем не о скотине.

— Одного козла недосчитались, — со вздохом сообщил Велемудр.

— Что ж, невелика потеря! А ты с чем пришел-то? Случилось чего?

— Да не то чтобы случилось, но… — Велемудр замялся, словно догадывался, что его слова Гордею не понравятся, и малодушно оттягивал этот момент. — Нежданный гость к нам идет, и он уже на подходе. Брат Мирошкиной невесты, Иван.

— Да ну?! — Гордей не поверил своим ушам. — Точно брат? Откуда знаешь?

— От нужных людей.

— Где же раньше были твои люди?! Ты ж говорил, что они еще в полдень из Чернолучья воротились! Обещали, что не будет гостей так скоро, и вот — на тебе! — брат откуда ни возьмись нарисовался! — Гордей в сердцах сплюнул себе под ноги.

Велемудр вздрогнул, словно плюнули в него, и заговорил извиняющимся тоном:

— Он с полицией искал сестру, но потом отбился, заплутал в лесу. Кто ж знал, что он дорогу сюда найдет? Мои люди видели, как его рогатые по лесу гоняли, думали, ему не выбраться.

— Думали они!.. Неужто не могли его вслед за полицаями в болото отправить?

— Дык… не дерзнули отбить у рогатых их добычу. Против нечисти идти смельчаков нету. Сбежали, окаянные! Но ты уж не взыщи, Гордеюшка… Люди у меня проверенные, надежные и не робкого десятка, но тут… струсили. — Велемудр, досадуя, развел руками.

— Да уж, не герои, — вздохнул Гордей чуть более миролюбиво, но не потому, что смягчился, а потому, что всегда умел вовремя взять себя в руки, даже если гнев продолжал клокотать у него внутри. — Может, и правильно сделали, что сбежали. Рогатых только боги не боятся. Но вот плохо, что ты сразу мне об этом не рассказал.

— Дык… сам только что узнал! Поначалу они, псы шелудивые, утаили это от меня, не хотели в своей трусости сознаваться да не ожидали, что кому-то может посчастливиться от рогатых ноги унести. Признались уж, когда дозорные чужака на дороге углядели, и оказалось, что это брат Мирошкиной невесты.

— Ла-адно, выйду, встречу гостя, выведаю, с чем пожаловал. — Гордей слегка похлопал Велемудра по плечу, тем самым давая понять, что не сердится, и одновременно прощаясь.

— Погоди, — остановил его Велемудр, и его голос, до того робкий, вдруг окреп. — Я тебе еще не все сказал!

Обернувшись, Гордей удивленно изогнул одну бровь.

— Вспомни, Гордеюшка, того человека, что лет двадцать назад у нас ошивался. Ученый-историк… запамятовал его имя… — Велемудр потер наморщенный лоб. — Ты должен его помнить, он часто к нам наведывался, иногда подолгу жил, лез ко всем с расспросами, записывал что-то, рисовал… Потом он исчез, прихватив нашу Летопись и другие святые книги. Ты еще велел людей за ним послать, и те нашли его в городе, часть краденого вернули, а его… ну, того… покарали, в общем. Что же ты молчишь, Гордеюшка? Неужто не вспомнил?

— Вспомнил, еще бы не вспомнить! — отозвался наконец Гордей, проглатывая колючий комок, подкативший к горлу, и, потянувшись к амулету на груди, сжал его так, что тот врезался ему в ладонь. — Альберт Станиславович, этнограф, культуру нашей общины изучал.

— Да, он самый! Так вот… — Велемудр вцепился в его локоть, словно опасался, что новость, которую он готовился сообщить, способна сразить Гордея наповал в буквальном смысле. — Он приходился дедом брату Мирошкиной невесты!

— Час от часу не легче! — Гордей ощутил болезненный укол в сердце. Неужто проклятие все же настигнет его спустя столько лет? Недаром говорят, от судьбы не уйдешь! Но ведь он все сделал для того, чтобы уберечься, расправился со всеми, кто мог быть для него опасен, одна Зарянка осталась, но как поднять руку на родную внучку?! Да к тому же она у него под строгим надзором, и заневеститься он ей не позволит.

— Что с тобой,