Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова
— Поплохело мне, как бы удар не хватил! — Гордей со страдальческой гримасой схватился за грудь. — Ежели внук окажется таким же пройдохой, каким был его дед, жди беды! С него глаз нельзя спускать! Яблоко от яблони недалеко падает… Вдруг он тоже стащит у нас что-нибудь ценное, как его покойный пращур?!
— Не волнуйся, мои люди за ним присмотрят! — заверил Велемудр.
— Присмотрели уже, все самому приходится делать, — проворчал Гордей и, небрежным движением сбросив с себя руку жреца, зашагал по направлению к центральной части околицы, встречать непрошеного гостя.
Минуя крайнюю избу, он слишком поздно заметил бабку Ульяну, неподвижно стоявшую на крыльце, и вздрогнул, словно вор, застигнутый врасплох. Втайне порадовавшись тому, что та была слепа и не могла видеть его испуг, он глянул в ее застывшее лицо, обращенное к задней околице, и подивился, не заметив на нем ни единой слезинки. Она показалась ему неживой, бесцветной и бесчувственной, похожей на деревянную фигуру Луковой бабы, стоявшую на поляне у Дома советов, разве что луковиц в руках не хватало. В ее белых глазах не было ни горя, ни надежды — одна пустота. Вдруг ее губы, серые и растрескавшиеся, как сухие щепки, дрогнули и растянулись в улыбке, а в горле у нее заклокотал странный звук, похожий на смех. «Ни дать ни взять, рехнулась с горя бабка Ульяна», — подумал Гордей и озадаченно поскреб лысый затылок: чего теперь ждать от нее? Как бы не натворила чего сдуру. «Надо будет сказать Велемудру, чтобы поставил кого-нибудь за ней приглядывать», — решил он и уже хотел пройти мимо, но в этот момент бабка Ульяна приставила ладонь ребром к уху, словно к чему-то прислушивалась, и ее улыбка растянулась еще шире, едва ли не до ушей.
Гордей окончательно утвердился во мнении, что она сошла с ума, но на всякий случай тоже прислушался, мало ли что. Прислушался и похолодел. Где-то глубоко в лесу, в той стороне, где деревья росли больными и хилыми от того, что стояли на болотных кочках, раздавался смех — многоголосый, дикий и радостный. Он гулко разливался над лесом, и в нем слышались отдельные голоса, звонкие, задорные, словно там полным ходом шло какое-то большое празднество вроде масленичных гуляний. Внезапно всеобщий шум прорезал тонкий девичий голос, пронзительный и тревожный. Уже через мгновение он стих, и, как ни прислушивался Гордей, больше ничего похожего не слышал, да и смех становился все менее реальным. В конце концов Гордей решил, что ни смеха, ни голосов вовсе не было — все это ему почудилось в шуме ветра и скрипе деревьев.
«В этом лесу всегда что-то чудится», — подумал он и пошел дальше, не оглядываясь. Каждый шаг давался ему с трудом, словно на ногах повисли пудовые гири, но дело было не в старости или усталости, а в тайне, что непомерным грузом давила на него уже два десятка лет. Ритм биения его сердца, учащенный и сбивчивый, напоминал ему о скоротечности жизни и неминуемой кончине, однако куда сильнее он тревожился о том, что хранимая им тайна может раскрыться раньше, чем пробьет его последний час. Тогда не избежать ему страшного позора и постыдной расправы, а это было для него куда хуже смерти.
Однажды эта тайна едва не выплыла наружу из-за проклятого этнографа, который всюду совал свой нос и пронюхал-таки кое-что, но Гордей вовремя принял меры, и тот не успел растрезвонить об этом всему свету. Двадцать лет минуло с тех пор — казалось бы, солидный срок, способный превратить любую тайну в окаменелость, которой суждено вечно покоиться в потемках тихого омута хранящей ее души, но подспудно Гордей всегда знал, что все тайное рано или поздно становится явным, и сколько веревочке ни виться, а конец будет. И когда это случится, ему хотелось бы находиться как можно дальше отсюда — желательно, на том свете.
Он шел по деревне, вдыхая родные запахи — старого дерева, свежего хлеба, забродивших ягод. Стены изб, сложенные из толстых бревен, казалось, вздыхали и шептали что-то похожее на голоса из далекого прошлого — голоса тех, чьи тайны он хранил. Гордей любил свою деревню и всегда заботился о ее благополучии. Сельчане это знали и боготворили его — искренне, без притворства, однако он не сомневался: стоит им узнать то, что раскопал этнограф, и они все как один проклянут своего благодетеля.
От этих безрадостных мыслей голова у Гордея загудела, а поток воспоминаний, которые он предпочитал не ворошить, продолжал подниматься из глубин памяти.
Ему вспомнился Альберт Станиславович — долговязый очкарик с огрызком карандаша за ухом и толстой тетрадью под мышкой, которую он то и дело выхватывал оттуда и принимался торопливо записывать что-то или перелистывал длинными и тонкими, не знавшими тяжелой работы пальцами, вечно перепачканными синими чернилами. Этнограф ходил по деревне, как призрак, появляясь из ниоткуда и исчезая в никуда, донимал сельчан вопросами, и все они были об одном и том же: о верованиях, обрядах, обычаях. Но больше всего его интересовало место, куда люди боялись ступить — Чертолесье: уж очень хотелось ему разузнать, почему опустела деревня, кто там жил раньше, куда они ушли. Отвечали ему неохотно, намекали, что место это гиблое и жители не покинули свою деревню, а сгинули из-за нечисти. Альберт Станиславович не верил, хотя и записывал — байки он тоже собирал, а однажды взял и огорошил всех, заявив, что решил пожить в Чертолесье некоторое время. Как ни отговаривали его сельчане, как ни стращали жуткими байками, он все равно ушел. Долго его не было, все думали — не вернется, а потом и вовсе забыли о нем. И вдруг в один прекрасный день появляется он, жив-здоров, и даже умом не тронулся. Чудеса! Но Гордей нутром почуял — что-то неладно, и его опасения подтвердились, когда этнограф пришел к нему, чтобы поговорить с глазу на глаз.
— Чертолесье — это не гиблое место, все вы ошибаетесь, и у меня есть доказательства! — прямо