Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова
Внутри стоял терпкий запах пота, горелого воска и бодрящего травяного настоя, который помогал дозорным не задремать в ночную смену. Пол под лавками, тянувшимися вдоль стен, был сплошь засыпан подсолнечной лузгой и скорлупой кедровых орехов. В другое время Гордей непременно отругал бы работников за такой беспорядок, но сейчас лишь недовольно поморщился и поднял взгляд к окну, за которым виднелась дорога и одинокий путник на ней, маячивший вдалеке.
— Чужак к нам путь держит, видали? — спросил он, не утруждая себя приветствием.
Дозорные растерянно переглянулись и дружно уставились в то же окно.
— Прикажете схватить его? — помявшись, поинтересовался один из них, с редкими рыжими усиками, топорщившимися, как ворс на обувной щетке.
— Только в крайнем случае, если буйствовать начнет, а до тех пор… — Гордей прошелся строгим взглядом по широким лоснящимся лицам дозорных. — Сидите тише воды, ниже травы. Без нужды не высовывайтесь, понятно?
— Понятно… — хором прогудели те, покорно склоняя головы.
— Я сам выйду к нему, чтобы выведать, что ему надо. Ежели мы с ним поладим, то обратно вместе вернемся, и тогда ваша помощь мне не понадобится. Ну а коли беседа у нас не заладится и он вздумает, минуя меня, пройти в деревню, тогда уж не зевайте, хватайте его и не пускайте дальше околицы, — наставлял Гордей, деловито расхаживая вдоль лавок и поддевая соринки носком сапога. — Но зарубите себе на носу: что бы ни случилось, кулаками и дубинами не размахивайте, а главное — языки при себе держите, не болтайте лишнего, особенно про Мирошкину свадьбу и про то, чем она закончилась.
— С чего бы нам про Мирошкину свадьбу болтать? — удивленно спросил кто-то из дозорных.
— С того, что этот гость как пить дать начнет об этом спрашивать, — пояснил Гордей. — Потому и толкую вам, чтоб вы ненароком не ляпнули чего не следует.
— Мы-то не ляпнем, но ведь вся деревня только об этом и судачит! Он все равно узнает, — возразил, разводя руками, дозорный с усами-щетками.
— Конечно, узнает. Я сам ему расскажу. А вот вам велено было не болтать! Аль не слыхали? — Гордей вскинул на говорившего сердитый взгляд, и тот мгновенно сник.
— Мы все поняли, Гордеюшка! Сделаем, как было приказано! — вмешался другой дозорный, коренастый и востроглазый.
— Ну вот и славно! — кивнул Гордей и вышел из избы, думая о том, что надо будет назначить этого коренастого главным дозорным вместо рыжеусого.
За околицей, там, где тропа подходила к деревне, стоял огромный старый пень, обросший трутовиками. Гордей часто на нем сидел, грея на солнце старые кости, а заодно посматривая на тропу — не идут ли по ней чужаки. Чужаков он предпочитал встречать сам, особенно таких, как этнограф и его внук.
Опершись рукой о пень, Гордей почувствовал, как тепло нагревшегося за день дерева проникает под кожу, и прищурился от удовольствия, а затем медленно сел, принимая ту позу, в которой его когда-то застал дед Ивана. Расслабившись, он позволил своей спине согнуться еще больше, и она, должно быть, приобрела форму крюка, на который подвешивают для разделки мясные туши. Голова его опустилась на грудь, руки легли на колени, а лицо вытянулось под маской каменного спокойствия и безмятежности, которой он надеялся скрыть свою настороженность, чтобы выглядеть так, словно сидит на этом пне давным-давно. И только его взгляд, направленный вдаль сквозь полуприкрытые веки, не утратил остроты, изучая человека, шагавшего по тропе. Тот шатался так, словно земля расступалась под ним, и он то и дело взмахивал руками, чтобы сохранить равновесие.
«Ишь, как умаялся! — мысленно отметил Гордей. — Долго, видать, бегал по лесу от рогатых. Одежка, вон, вся изодрана. И храбрец, каких поискать. Другой бы на его месте уж помер со страху или крался перебежками от куста к кусту, а этот, гляди-ка, идет открыто, хотя у самого все поджилки трясутся. Упрямый, как и его дед, и такой же глупый!»
В носу у Гордея защекотало от резких запахов, потеснивших запахи леса, травы и болота, и он едва сдержался, чтобы не чихнуть. От путника за версту разило пыльным городом и едким парфюмом. «На него, поди, комарье со всех болот слетелось», — подумал Гордей и, пряча ехидную усмешку, склонил голову еще ниже.
Внезапно путник остановился как вкопанный и уставился на него, словно только что заметил. В этот момент амулет Гордея ярко полыхнул в лучах закатного солнца, притянув к себе внимание чужака, и тот вздрогнул, изменившись в лице. Казалось, он узнал эту вещь, словно где-то видел ее раньше.
Гордей удивился, зная, что как минимум последние полвека этот амулет не покидал Неведань, но потом ему вспомнился этнограф с вечно перепачканными чернилами пальцами и тетрадью под мышкой, в которой были не только записи, но и рисунки: избы, идолы, обережные символы, а также портрет самого Гордея (однажды Альберт Станиславович запечатлел его там вместе с амулетом). Возможно, этнограф показывал свои рисунки внуку, и тот мог заметить на одном из них амулет. Правда, со дня смерти этнографа минуло уже лет двадцать, а тетрадь, скорее всего, была утеряна им самим незадолго до этого, так как среди бумаг ее не нашли, поэтому напрашивался вывод, что внук, если и видел рисунки деда, то был тогда еще совсем мал. Неужели за такой долгий срок он не позабыл, как выглядит амулет? Или амулет заставил его вспомнить о себе?
Гордей был уверен в том, что эта простецкая с виду медная побрякушка обладает множеством магических свойств, точнее, не она сама, а магический символ, изображенный на ней, который, вполне вероятно, может сохранять эти свойства, будучи нарисованным на бумаге. Внезапно Гордея охватил озноб от того, что ему вспомнились другие рисунки — стоило взглянуть на них, и потом мерещилась всякая чертовщина. Те рисунки, как и этот амулет, были творением заморского художника-чернокнижника, поселившегося в стародавние времена в заболоченных лесах близ Неведани и научившего ведьмовству многих местных баб. Одна из них стащила у него этот амулет, и вскоре ее жизнь перевернулась: односельчане вдруг узрели в ней мудрую наставницу и стали поклоняться ей, как богине, а потом единогласно назначили ее верховной жрицей. Они уверовали в то,