Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

— Поклонитесь Луковой бабе, дети мои! — Властный голос Гордея рассек воздух подобно удару кнута.

Алиса растерялась, не зная, что делать, но, когда Мирон, остановившись перед идолом, просто склонил голову, она последовала его примеру.

— Целуйте чело! — продолжал повелевать Гордей, и его длинная черная тень упала на них, закрывая свет солнца.

Мирон приблизился к идолу и коснулся губами плоского шершавого лба, изрезанного глубокими трещинами. Затем он повернулся так, чтобы Алиса тоже могла повторить этот ритуал, но она замешкалась: вблизи идол выглядел еще более жутким, и ей стало не по себе под суровым взглядом его пустых деревянных глаз.

— Луковая баба — покровительница семьи, — прошептал Мирон ей на ухо. — Не бойся.

Сделав над собой усилие, Алиса быстро, как птица, клюнувшая зерно, поцеловала «бабу» в межбровную складку и тотчас отшатнулась, пряча лицо за плечом Мирона, чтобы никто не заметил охватившую ее неприязнь к этой деревянной штуковине.

— Преклоните колени! — приказал Гордей, и его голос, сухой и хриплый, похожий на треск поленьев в костре, заставил всех замереть. Разговоры, смех, звон посуды — все стихло. Казалось, даже лес, шумевший за околицей деревни, застыл недвижно, как по волшебству.

Мирон опустил Алису к подножию идола, на расстеленную звериную шкуру с густой темной шерстью, пахнущую лесом и кровью. Дождавшись, когда она примет удобное положение, он занял место рядом с ней. По краям шкуры были разложены золотистые головки репчатого лука, обрамлявшие ее по всему периметру подобно ожерелью.

«Зачем здесь лук? — удивилась Алиса. — Надеюсь, нас не заставят его есть».

Но ее худшие опасения подтвердились. Гордей подошел ближе, и когда он заговорил, Алисе показалось, что от него повеяло могильным холодом.

— А теперь пришло время невесте исполнить древний обычай и съесть луковицу, чтобы Луковая баба взяла ее под свое покровительство и подарила ей сильных и здоровых сыновей!

Алиса вскинула голову.

— Ч-что?.. — потрясенно заморгала она и, позабыв о приличиях, прошипела, обращаясь к Мирону: — Я должна есть сырой лук?! Это же отвратительно!

— Не обязательно всю луковицу, — ответил он, виновато потупившись. — Достаточно пару раз откусить.

— Я не смогу! — отрезала она, с ужасом глядя на желтые головки лука, блестевшие на солнце, как огромные золотые бусины. — Почему я узнаю об этом только сейчас? Чего я еще не знаю?

— Наш лук сладкий, как яблоки. У нас в деревне все женщины его любят, — тихо произнес Мирон.

— Но я не люблю лук! Я вообще его не ем! Мне не нравится этот ваш обычай!

— Обычай очень древний, — терпеливо, но настойчиво пояснил Мирон. — Считается, что, если невеста съест лук, освященный Луковой бабой, у нее родится мальчик.

— А если я хочу девочку?! — с негодованием выпалила она.

Гордей, стоявший рядом, усмехнулся, и его выцветшие, как у старой совы, глаза полыхнули недобрым огнем.

— Я гляжу, невеста не только хворая, но еще и строптивая! — произнес он, прерывая их спор, и шагнул вперед, нависая над ними грозовой тучей. Амулет, болтавшийся на его шее, сверкал и, казалось, пульсировал, будто второе сердце. — Неужто ты, Мирон, по-прежнему хочешь жениться на ней? — Лицо Гордея пересекла кривая ухмылка. — Еще не поздно передумать! Луковая баба не любит строптивых невест, наказывает их бедами и хворями.

Мирон выпрямился, и в его глазах, обращенных к старейшине, Алиса прочитала ту же твердость и отчаянную решимость идти до конца, что и в тот день, когда она увидела его в загородном клубе впервые после долгой разлуки.

— Я не передумаю, — сказал он с почтением и одновременно с вызовом, и эти слова прозвучали, как клятва.

— Тогда втолкуй своей невесте, что ей положено уважать мужа и обычаи его предков! — закричал один из жрецов, грозно сверкая глазами.

Но Гордей, подняв руку, пресек его попытку вмешаться.

— Погоди, Велемудр! Пусть дома втолковывает, здесь не место для семейных дрязг! — Он покопался в складках своего необъятного балахона, и в его руках возник клубок красных ниток из грубой шерсти. Отыскав на нем свободный кончик, он потянул за него, и нить заструилась между его пальцами, подрагивая, словно пульсирующий кровеносный сосуд. Она легла на запястье Алисы и, казалось, сама оплела его тугим кольцом, Гордей лишь слегка направил ее, а затем затянул на несколько крепких узлов. Клубок вновь завертелся в его руках, стремительно уменьшаясь, и вскоре размотался полностью. Пропустив другой конец нити под широким поясом на рубахе Мирона, Гордей проворно закрепил его узлами и, вскинув над головой сцепленные в замок руки, провозгласил:

— Перед священным ликом Луковой бабы нарекаю вас мужем и женой! Да будет ваш союз крепким и не прервется вовек, покуда смерть не разлучит вас! — Его голос, еще недавно глухой и надтреснутый, прозвучал над поляной гулко и тяжело, как удар колокола.

Затем, обернувшись, он крикнул гостям:

— Свершилось!

Народ взорвался восторженными возгласами, а у Алисы ёкнуло сердце: как, неужели все? Теперь они с Мироном — одна семья? Так быстро, так просто: ни длинных пространных речей с напутствиями и пожеланиями, ни затейливых церемоний? И почему Гордей не стал принуждать ее к исполнению обряда с поеданием лука? Нет ли здесь какого-то подвоха? Уж слишком легко он сдался, будто знал, что все равно одержит верх. Будто весь этот свадебный обряд был лишь прикрытием для чего-то ужасного, которое должно было вскоре случиться.

Алиса опустила взгляд на свою руку, туда, где врезалась в кожу толстая красная нить, и у нее возникло ощущение, что старейшина привязал ее не к Мирону, а ко всему этому чуждому дикому миру и что эта связь крепче цепи, ее не разорвать и не сбросить.

Крики, песни, смех слились в единый неистовый гул, который, казалось, нарастал, поднимаясь к небу, к сизым облакам, клубившимся над лесом, и в этом гуле Алисе чудилось не торжество праздника, а горестное стенание толпы, раздавленной страшной бедой. Она посмотрела на Мирона. Он улыбался ей, счастливый, радостный, словно не замечал ничего дурного, и ей стало чуть легче от мысли, что, может быть, все ее тревоги напрасны.

— Идем, повеселимся как следует! — сказал Мирон и, подхватив ее на руки с такой легкостью, словно она весила не больше перышка, понес к столу, спрятавшемуся под раскидистой сосной. Тени от ветвей, длинные и косые, падали на белую