Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

Заряна заметила, что взгляд деда скользнул в ее сторону, и поспешно отвернулась, притворившись, что пересчитывает оставшиеся у нее рушники. Руки у нее тряслись, ноги подкашивались, а голова гудела от жутких тайн, только что открывшихся ей. Она ожидала, что дед вот-вот окликнет ее, но тот, помолчав немного, продолжил шептаться с жрецами. Возможно, он заметил Заряну, но счел, что она не представляет для него опасности: внучка ведь, своя кровь. А может, и не заметил, ведь расстояние между ними было довольно большим. Иногда Заряна могла слышать, о чем говорят люди на другом конце улицы, но никому не рассказывала об этой своей способности. Способность была не постоянной и появлялась внезапно, независимо от ее желания. Так произошло и сейчас. Однако для того, чтобы услышать далекий разговор, Заряне необходимо было видеть говоривших, поэтому она слегка развернулась, чтобы дед и жрецы вновь оказались в поле ее зрения.

— Жалко Мирона, хороший парень. Эх, угораздило же его такую неказистую невесту выбрать! — Гордей сокрушенно покачал головой, но на его обветренном и сухом, как старая древесина, лице не отразилось даже намека на сочувствие. — Ну ничего, другую найдет, а с этой мы должны покончить до захода солнца.

Он замолчал, и жрецы переглянулись, кивая ему и друг другу.

Заряна попятилась, и рушники, выпав из ее рук, рассыпались по траве; белые, с красной вышивкой, они были похожи на снежные холмики, обагренные кровью. Она не помнила, как отошла от стола, как ноги сами понесли ее прочь, как она споткнулась о корень, торчавший из земли, и едва не упала. В ее ушах еще звучали голоса жрецов, а в голове билась мысль, отдаваясь пульсацией в висках. «Сегодня на закате они убьют Алису!» Внутри у нее все переворачивалось, а страх и отчаяние смешивались в один липкий соленый ком, который рос в горле, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Ее взгляд метался от стола к столу в поисках Мирона и Алисы. Она должна немедленно предупредить их! Но вот поверят ли они ей? И удастся ли им сбежать?

Алиса почти не волновалась, когда Мирон, держа ее на руках, вышел из дома и отправился на свадебное торжество, но по мере приближения к этому месту ее сердце колотилось все быстрее, и, как она ни старалась сохранить самообладание, оно стремительно покидало ее. Там было так много людей! Удастся ли ей с достоинством выдержать их взгляды, любопытные, недобрые, а может, и откровенно злобные, когда все они разом уставятся на нее? Сможет ли она найти в себе силы и ответить им приветливой улыбкой, чтобы постараться заслужить их симпатию, или, как плохая актриса, будет просто растягивать губы и станет всеобщим посмешищем?

Как бы там ни было, Алиса собиралась сделать все возможное, чтобы не ударить лицом в грязь, однако стоило Мирону шагнуть на поляну и двинуться вдоль столов, среди собравшихся прокатился взволнованный шепоток, и улыбнуться у нее не получилось — ни приветливо, ни фальшиво: губы словно одеревенели и не слушались.

— Смотрите-ка, вон она, невеста! — понеслось отовсюду, будто луг с высокой травой всколыхнулся от ветра. — Сама не идет, к жениху на руки уселась. Правда, что ль, калека?

— Да какой-там калека! — отозвался чей-то голос, сиплый, как у старого пса. — Говорят, она на четвереньках бегает пуще лесного зверья!

— Так, может, она — оборотень?! — ахнула толстая, похожая на матрешку баба, выпучив любопытные глаза.

— Хуже того, — ответил щуплый мужичок, сидевший рядом с ней. — Чертовка… Приманит нечисть к деревне, и начнется тогда… Ох, чует мое сердце, погубит нас всех эта лиходейка!

— Нет, не бывать этому! — вмешалась женщина со строгим лицом и фанатичным взглядом. — Гордеюшка, свет наш, не допустит такого. Он сказал, что ее на капище поведут, чтобы очистить от скверны!

— Тс-с! Услышат… — прошипел кто-то так, словно на раскаленные угли плеснули водой, и шепотки стихли, улеглись, уступив место тишине, звенящей от всеобщего ожидания.

Алиса сжалась, вцепляясь в плечо Мирона, и ее губы, которые она пыталась растянуть в приветливой улыбке, одеревенели от напряжения, превратившись в тонкую бледную нить. Она не чувствовала себя невестой, скорее — жертвой, которую ведут на заклание, и казалось, каждый шаг Мирона приближал ее к этой роковой точке, откуда не будет возврата.

Внезапно тишину расколол звон бубенцов, пронзительный и надрывный, как крики голодных птенцов в брошенном гнезде. Откуда ни возьмись выскочили четверо мальчишек в пестрых лохмотьях и колпаках, на которых болтались разноцветные кисточки. Они завертелись вокруг Алисы и Мирона, загорланили частушки, запрыгали вприсядку, кувыркаясь на траве, и мгновенно привлекли к себе внимание гостей. Люди оживились, захлопали в ладоши, заулюлюкали, кто-то начал подпевать, некоторые выбрались из-за стола и пустились в пляс. Алиса выдохнула, почувствовав невероятное облегчение, когда все эти лица с тяжелыми липкими взглядами отвернулись от нее.

Две молодые женщины, нарядные, в широких струящихся платьях и высоких кокошниках, выбежали им навстречу и проворно расстелили на земле длинный рушник — белый, с алой, как свежая кровь, вышивкой, на которой угадывались древние языческие символы, оберегающие от зла. Затем они отвесили Мирону и Алисе поясной поклон и певуче, тонко заголосили что-то неразборчивое.

Мирон шагнул на рушник, и Алиса почувствовала, что его ноги слегка дрогнули. Казалось, вздрогнула сама земля под рушником, как будто принимала на себя тяжесть не только их тел, но и всех проклятий, что витали в воздухе. Она подняла глаза и увидела впереди идола — высокий, почерневший от времени столб с вырезанным на нем женским лицом, длинным, узким, с глазами-щелками, полными той вековой пустоты, которая таится в трещинах и дуплах старых мертвых деревьев. Тело идола, непропорционально короткое в сравнении с головой, прикрывали сложенные крест-накрест руки, которые удерживали охапку шарообразных плодов — каких именно, определить было трудно, и только когда Алиса приблизилась, она поняла, что это не плоды, а луковицы, желтые, ссохшиеся, чем-то похожие на птичьи черепа.

Столб возвышался на краю поляны неподалеку от стола, за которым сидели Гордей и жрецы — три мрачные фигуры, похожие на призраки, тонувшие в тени сосен. Поверхность столба растрескалась от времени, и вырезанное на нем лицо утратило четкость, однако в его чертах еще угадывалось суровое величие, присущее всем божественным ликам. Складывалось