Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова
— Боятся они. На страшные события у человека всегда долгая память, а старики на своем веку больше других повидали. Они, как и я, еще помнят те времена, когда у нас в деревне люди в чертей превращались.
— Как это?! — поразилась Заряна.
— А так. Ни с того ни с сего начинали на четвереньках бегать, как зверье. Говорят, у некоторых даже рога выросли. Сам-то я рогов не видел, но верю тем, кто об этом рассказывал. Не думаю, что они стали бы врать шутки ради.
— И что же делали с теми, кто превратился в чертей?
— Тех, кого удалось поймать, тащили на капище и проводили над ними обряд очищения, чтобы их души отправились к предкам, но большинство удрало в лес, к своим сородичам. Началось это бедствие давным-давно, меня еще и на свете не было, а закончилось уже при мне, я нашел-таки причину.
— И какая же была причина?
— Ведьмы! Много было у нас баб, которые служили рогатой нечисти, насылая порчу на людей, а те не знали, как защититься. Говорят, все из-за того, что однажды несколько наших девок спутались с чужестранцем-чернокнижником и тот научил их всяким гадостям, от них все и пошло.
— Что за чужестранец? Откуда он взялся?
— Точно никто не знает. Дело-то было в стародавние времена, когда еще все люди на лошадях ездили, а по реке, что за поселком Чернолучье, к которому от нашей деревни тропа ведет, ходили большие корабли. Бывали среди них и чужеземные, с заморскими товарами. На одном таком корабле и приплыл этот чернокнижник, захотелось ему в наших сибирских краях поселиться. Золотом заплатил, чтобы дом ему выстроили, а место выбрал неподалеку от нашей Неведани.
— Что, прямо на болотах?!
— Вот и я подумал: разве нормальному человеку взбредет в голову в глуши селиться? Неспроста это! Видимо, схорониться он хотел от кого-то. Может, дело сотворил дурное и бежал от расправы, кто знает? Но сам он объяснял свое отшельничество тем, что ему необходимо уединение, чтобы картины писать, называл себя художником. Только от картин его, говорят, людям потом черти повсюду мерещились, прямо маячили у них перед глазами, куда бы они ни глядели.
— Он рисовал чертей?
— Да нет же! Нелепицу какую-то он малевал, но не ради забавы, а людям на погибель. Считалось, что у его картин было одно коварное свойство: смотревшего на них могла узреть нечисть из темного мира, которая привязывалась к нему и постепенно сживала со свету. А бабы наши, дуры любопытные, тайком наведывались к чернокнижнику, вот он и сделал из них ведьм, бесовских прислужниц. Мужики, как узнали о том, хотели прогнать этого горе-художника, а дом его сровнять с землей, да только дороги туда так и не нашли, заплутали в лесу и едва выбрались. То ли дом в болото провалился, то ли колдовской заговор на нем был, и найти его мог лишь тот, кого хозяин в гости ждал.
Заряна слушала Гордея, раскрыв рот, но вдруг усомнилась в правдивости его слов: уж слишком походил на сказку этот рассказ.
— Может быть, все это выдумки? — спросила она, ожидая, что дед сейчас рассмеется, потреплет ее по щеке, и, подмигнув, спросит: «Ну что? Как я тебя разыграл? А ты и уши развесила!»
Но он, наоборот, нахмурился и произнес с тяжелым вздохом:
— Если бы я не навел порядок, вымерла бы наша деревня и человеческим духом здесь бы уже не пахло, а дома бы заросли бурьяном, как в Чертолесье.
— Как же тебе это удалось?
Дед Гордей погладил амулет на своей груди и сообщил с нескрываемой гордостью:
— Нашел я способ, как ведьм определять! Теперь ни одна от меня не скроется!
— Тогда почему ты не скажешь людям, что я не ведьма? — спросила Заряна с надеждой на то, что дед просто не думал об этом, но теперь непременно замолвит за нее слово перед людьми. Однако она ошибалась.
Глаза деда Гордея сузились, превратившись в щелочки, а брови сошлись над переносицей.
— Потому что у тех, кто лжет, язык отнимается, — сурово ответил он.
Заряна улыбнулась, уверенная, что на этот раз дед Гордей уж точно шутит, но задавать вопросы ей расхотелось.
И вот теперь, лежа на земле у чужого крыльца, она поймала себя на мысли: «А вдруг он все-таки не шутил?!»
Чьи-то сильные руки подхватили ее и поставили на ноги. Перед ней стоял Мирон, запыхавшийся, взъерошенный и красный.
— Как ты? Не ушиблась? — участливо спросил он и кивком указал куда-то в сторону. — Хотел догнать этих проказников, да не вышло: улизнули, пострелята! Повезло им. Попадись они мне, уши бы поотрывал!
Заряна не успела ответить: ее перебил женский голос, прозвучавший неподалеку:
— Вот разбойники! И куда только родители смотрят?!
Слова принадлежали Аксинье, появившейся на дороге в компании нескольких женщин. Остановившись у обочины, они с любопытством уставились на Заряну и Мирона.
— Ишь, чего удумали — грязью швыряться! Что за игры такие?! — продолжила Аксинья и вдруг спросила с ехидцей: — Да ты, Зарянка, никак, замуж собралась? Уж не за Мирона ли? И правильно! Зачем ему хворая невеста? Девка ты еще молодая, здоровая, и он — парень хоть куда!
— Не выдумывай, Аксинья! — осадил ее Мирон, хмурясь и отступая от Заряны на шаг в сторону.
— А что? Хорошая бы из вас пара получилась! — рассмеялась она и повернулась к своим спутницам, ища у них поддержки, которая не заставила себя ждать: женщины тотчас закивали и захихикали, отводя глаза, а одна из них, наоборот, недовольно скривилась и проворчала:
— Негоже старой деве в белом платье разгуливать! Срамота одна!
Женщина продолжала ворчать, но Заряна ее уже не слышала: в висках у нее застучало от того, что она узнала этот голос, который недавно кричал ей вслед, дразня непетым волосьем.
— Уж лучше быть старой девой, чем старой сплетницей! — воскликнула она, вспыхивая