Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова
***
Хоромы Гордея и его жрецов — несколько изб, соединенных переходами подобно звеньям одной цепи, — располагались у самой околицы рядом с тем местом, к которому примыкала тропа, соединявшая Неведань с внешним миром. Скопление построек издали напоминало бастион, возведенный для защиты от врагов.
Гордей занимал избу высотой в два этажа, или «двужирную», как ее здесь называли, — самую большую и единственную двухэтажную избу во всей деревне. Сам он жил на верхнем этаже, в светлице, где окна сияли даже днем, словно внутри горела сотня огней. Внизу находились покои его старшего сына Велеслава, которые тот делил с женой и тремя детьми: двумя мальчишками-подростками, уже носившими кожаные пояса и амулеты, и взрослой дочерью, — той самой Зарянкой, считавшейся старой девой и прозванной за глаза непетым волосьем.
Прозвище приклеилось к Заряне из-за обряда, который проводили над невестами перед свадьбой: на голову девушке повязывали платок, а затем замужние женщины возлагали на нее руки и пели песни-напутствия о том, что девичество осталось в прошлом и впереди ее ждут семейные хлопоты и заботы. От этого пения Мирона мороз продирал по коже: в голосах певуний, оплакивавших уходящую свободу и благословлявших грядущее замужество, порой слышалась такая тоска, будто отпевали покойника.
После свадьбы невесте полагалось прятать «отпетые» волосы под платком, а поскольку Заряна из девического возраста давно вышла, но выйти замуж ей не довелось, ее и прозвали непетым волосьем.
А еще она была единственной из всей женской половины населения уроженкой Неведани. Раньше были и другие, но все они, едва достигнув возраста невесты, спутались с бесами и сгинули. Хорошо хоть, что никого погубить не успели, спасибо Гордею, который вовремя заметил неладное и провел над ними обряд, чтобы их души очистились от скверны перед тем, как отправиться в мир иной. Мирону тогда еще и десяти не исполнилось, поэтому на капище его не пускали, но однажды он, подгоняемый жгучим любопытством, которое бывает только в этом возрасте, пробрался туда вместе с другими мальчишками и, затаившись в кустах неподалеку, наблюдал за обрядом очищения одной из этих несчастных. Жуткая картина увиденного намертво врезалась в его память.
Девушку, связанную по рукам и ногам, доставили на капище лежащей в ладье — узкой лодке, выдолбленной из ствола дерева, которую притащили туда волоком. В тот момент Мирон удивился, не понимая, для чего понадобилась лодка, если вокруг лес и поблизости нет никаких водоемов, кроме болот. Потом, когда запахло дымом, он едва сдержал вопль ужаса, догадавшись, что лодку приготовили не для плавания, а для сожжения — вместе с единственной пассажиркой. Он весь съежился в ожидании предсмертных криков жертвы, но их не последовало: к тому времени девушка была уже мертва. Мирон узнал об этом из слов Гордея, который, произнося речь перед собравшимися, назвал ее усопшей. Старейшина сообщил, что целые сутки она пролежала на алтаре, обагряя его своей кровью, и что бесы уже оставили ее душу в покое, поэтому теперь она под защитой богов.
Люди встретили это известие радостными криками, пустились в пляс, запели песни — громкие, разудалые, как бывало на больших праздниках. Шум на капище не утихал до самого заката, а когда все разошлись и Мирон с другими мальчишками выбрались из укрытия, кострище перед алтарем представляло собой пустую черную яму. Голая земля еще дымилась, но от ладьи и девушки не осталось никаких следов, как будто их и не было вовсе, как будто все это привиделось в кошмарном сне.
Поутру родственники усопшей прятали красные от слез глаза, а в обрывках их разговоров, достигших ушей Мирона, звучало тихое недовольство. Они шептались, кучкуясь на задворках, в тени сараев, и оглядывались на каждый шорох.
— Уж сколько девушек бесы сгубили, а Зарянку не трогают! — бормотала женщина в черном платке. — Не иначе Гордей каким-то заклинанием ее защищает. Бережет свою внучку, а до остальных ему и дела нет!
— Бережет, еще как бережет! — подхватывала другая, похожая на нее как две капли воды, но более блеклая, словно отражение в пыльном зеркале. — И не только от бесов, но и от женихов бережет! Ведь не раз и не два к ним сватов засылали, а он всех отшил. Так и останется Зарянка старой девой, непетым волосьем!
— Вот и приходится парням искать себе жен на чужбине, своих-то девок не осталось! — вздыхала третья. — Отпускаем сыновей в неведомые дали и не знаем, вернутся ли.
— А вы заметили, что замужних баб бесы не трогают? Не странно ли это? — вдруг спросила самая молодая из них, и ее голос прозвучал так пронзительно, что все сразу притихли.
— Видать, замужние бесам не по нраву! — ответил кто-то из мужчин, невесело усмехаясь.
— Может, и замужних трогают, откуда нам знать? — возразила бабка в черном платке.
— На то Гордей есть, чтобы знать! — осадил ее сухонький старичок, вскидывая руку с указующим перстом, направленным к небу. — Еще ни разу на замужнюю не указал! Ни разу!
— А можно ли ему верить? — выпалила молодая, и ее глаза забегали, выдавая страх. — Вдруг он сам с бесами спутался и ему тоже пора в погребальный костер?!
— Ш-ш-ш… Придержи язык! — зашикали на нее. — С Гордеем шутки плохи! Узнает — шепнет своим мордоворотам, ты и пикнуть не успеешь, как отправишься в болото пузыри пускать вслед за прочими смутьянами.
В то время эти слова ошарашили Мирона: он боготворил Гордея, видел в нем защитника и мудреца, единственную опору в их суровом, замкнутом мире, поэтому счел, что у тех, кто говорил о нем гадости, с горя помутился рассудок. Однако сейчас, приближаясь к околице и глядя на мрачные величественные хоромы вдали, он задумался над тем, что услышал тогда. А ведь действительно странно, что из всех девушек, рожденных в Неведани, осталась одна Заряна и что за много лет в их деревне не появилось на свет ни одной девочки, рождались только мальчики. В чем же причина? В колдовстве Гордея? Но зачем ему это