Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова

соскочило с тропы и увязло в трясине. Поначалу Алиса не очень огорчилась, наивно полагая, что позже ей удастся одолжить у кого-нибудь телефон и позвонить родителям, благо она наизусть помнила их номера, однако по пути им с Мироном не встретилось ни одной живой души, а в Неведани не было сотовой связи. Теперь оставалось надеяться на то, что Мирон поможет ей добраться до какого-нибудь населенного пункта, где есть связь. Она бы немедленно отправилась туда, если бы не свадьба, которую старейшина назначил на сегодня. Нарушить его волю она не осмеливалась, опасаясь рассердить самого влиятельного человека в деревне, от которого теперь зависело ее будущее.

«Завтра. Я позвоню родителям завтра», — подумала Алиса, чувствуя щемящую боль в груди от тревоги за маму: вдруг та не переживет еще одни сутки, оставаясь в полном неведении о судьбе своей дочери? Оставалось надеяться на то, что отцу удастся найти нужные слова, чтобы ее успокоить. Ему всегда это удавалось.

Из размышлений Алису выдернул сердитый шепоток бабушки Ульяны, донесшийся из глубины дома:

— Вот же какая копуша наша невеста! И чего она там так долго возится?!

Спохватившись, Алиса поспешно натянула на себя рубаху, заправила ее в юбку, и резво, почти бегом, двинулась в кухню, удивляясь собственной прыти. Учитывая то, с каким трудом ей удавалось стоять на ногах, легкость ходьбы на четвереньках казалась ей странной и настораживала, но подумать об этом ей было пока некогда: она уже добралась до кухни, где раскрасневшаяся от жара бабушка Ульяна вынимала из печи румяные караваи. Хлебный дух стоял такой, что у Алисы закружилась голова и потекли слюнки при виде золотистой корочки.

Заслышав приближение гостьи, бабушка Ульяна поставила на табурет таз с теплой водой, а рядом положила полотенце и кусок мыла в пластмассовой мыльнице.

— На-ка, вот, ополоснись, смой ночной морок.

— Какая вода у вас душистая! — заметила Алиса, приподнимаясь на коленях и склоняясь над тазом.

— Это я травяного отвара туда плеснула, чтобы тебе ничего дурного не чудилось. В наших краях всем что-то чудится, а трава помогает.

— А что всем чудится? — Алиса с сомнением посмотрела на рыжеватую воду.

— Да по-разному, но чаще всего… — Бабушка Ульяна запнулась и, пожевав губами, выдавила с явной неохотой: — Рогатые!

— Черти?

— Ш-ш-ш… Не сказывай это слово, дурное оно. Аксинья, глупая курица, давеча голосила непотребщину на всю деревню, меня чуть удар не хватил, аж язык отнялся. Лучше бы он отнялся у Аксиньи! Вот где справедливость, а?! Спасибо внуку, травами отпоил. Я и платье твое в травах сполоснула, чтоб очистить его перед свадьбой и беду отвести от вас с Мирошкой.

— Спасибо, — улыбнулась Алиса и, собравшись с духом, начала наконец умываться. Вода была прохладной и слегка горьковатой, но кожа от нее сделалась гладкой, как шелк.

Хлопнула входная дверь, и на пороге появился Мирон с букетом полевых цветов.

— Ух, как тут у вас вкусно пахнет! — воскликнул он, посылая Алисе сияющую улыбку.

— Вот и Мирошка, легок на помине! — воскликнула бабушка Ульяна, вытирая руки о передник, а затем, принюхавшись, проворчала: — Никак, цветочки принес! А я-то думаю, куда ты запропастился! Ну-ка, сходи во двор, глянь, высохло ли платье, а коли высохло, неси его в дом.

Затем она вернулась к печи и принялась ставить в ее жаркое нутро глиняные горшки и ссаживать с лопаты тесто для хлеба.

Мирон поставил цветы в кувшин на подоконнике, помог Алисе сесть за стол, пододвинул к ней миску с желтой кашей, сочившейся маслом, и глиняную кружку с молоком.

— Ешь, а я схожу за платьем, — сказал он и скрылся за дверью.

Спустя пару минут в окне кухни появилось его растерянное лицо.

— Бабуль, там нет никакого платья!

Раздался грохот: из рук бабушки Ульяны выпала кадушка с тестом.

— Как «нет»?! — ахнула она, поднимая руки к горлу, словно опасалась, что у нее вновь пропадет дар речи.

— Ну так — нет! Может, ты его повесить забыла?

— Платье висело во дворе на веревке, я сама видела! — заверила его Алиса.

— А теперь не висит, — развел руками Мирон.

Алиса сползла с лавки на пол, перебралась к окну, приподнялась, опираясь руками на подоконник, и выглянула во двор. За окном, в лучах утреннего солнца, на бельевой веревке, натянутой между двумя соснами, колыхались две простыни, три полотенца и какая-то тряпица. Свадебного платья не было.

— И правда, нет! — растерянно пробормотала она, чувствуя, как к горлу подступает ком от мысли, что вместе с исчезновением платья разорвалась незримая нить, связывавшая ее с прошлой жизнью.

Бабушка Ульяна выпрямилась, подошла к окну, прищурилась, будто надеялась что-то там разглядеть, и тихо выдохнула:

— Украли!

Помолчав немного, она покачала головой и горестно протянула:

— Ох, и дурна-ая это примета! Ох, и дурна-ая!

Мирон бросился обратно во двор и осмотрел веревку — она была цела, не перерезана, не оборвана, прищепки валялись в траве в двух шагах. Значит, тот, кто взял платье, снимал его аккуратно, не спеша и не дергая, чтобы не повредить тонкую ткань, то есть брал с намерением присвоить себе, а не с целью насолить невесте. Но кто мог пойти на такое? Мирон провел ладонью по лбу, стирая холодный пот, и задумался. Большинство жителей деревни отнеслись к Алисе с неприкрытой враждебностью, приписывая ей связь с нечистью, шептались за ее спиной и шарахались от нее, как от прокаженной. Мирону казалось странным, что среди этих озлобленных людей нашелся смельчак, который польстился на ее вещь, не побоялся прикоснуться к «нечистой» одежде.

Да и что вор (или воровка) будет делать с этим платьем? Людям на глаза в нем не покажешься: все сразу поймут, откуда оно, и донесут Гордею, а он воров не любит. И никто их не любит. Спуску не дадут — осудят, проклянут, заставят пожалеть о содеянном. Ну и зачем тогда красть? Разве что дома, перед зеркалом, покрасоваться?

Мирон огляделся. Поблизости не было ни души, только ветер гонял по лужайке сухие листья, да где-то вдали, на другом конце деревни, надсадно поскрипывал колодезный ворот. Взгляд Мирона вернулся к бельевой веревке, скользнул чуть левее и остановился на сломанном стебле чертополоха. На одной из колючек болтался крошечный лоскут белой ткани — то самое кружево, мерцавшее в солнечных лучах. Мирон снял его, сунул