22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман

– Иди нажми на кнопку и все твои NFT окажутся, где надо.

– Не хочу!

– Ну нажми. Это же символично.

– И ты свалишь тогда?

– Ну да!

Я подошел и без души клацнул на Enter. Вырубили свет в тот же миг.

– Блять, – заорал Веник.

– Это Люберцы, чувак! Бывает еще, из крана кофе идет, – я зловеще засмеялся, стало даже как-то легче.

– Интернет пропал, не знаю, ушло или нет, – он начал собираться, – ладно, найду сеть и проверю потом.

– Иди уже отсюда, проверяльщик.

– Ты токсичный!

Я, не спеша, открыл ящик с кухонной утварью, долго вглядывался, затем достал самый здоровый нож. Для резки мяса мамонтов. Веник намек понял и удалился. Даже обуваться не стал. Просто прихватил свои ботиночки и убежал.

– Вот и пиздуй! – крикнул я ему вслед с балкона.

– Орет он на бедного мальчика! – затарахтели бабки у подъезда.

– И вам долгих лет здравия! – крикнул я им, чем подорвал их ворчливые пятые точки, они вздыхали и что-то бурчали мне вслед, но дослушивать не было желания.

Покинув балкон, пройти мимо холодильника не вышло. Знание – сила, потому заранее были подготовлены две бутылки коньяка, чтобы убиться и забыться. Сегодня был потерян мой первенец. Нелюбимый. Кривой. Косой. Примитивный. Но все же первенец. Ну как потерян. Вроде потерян, а вроде и нет, однако ж осадочек никуда и не делся. Горе заставило меня садануть с горла. Не то. Нужна беседа. Я начал перебирать варианты. Левчик мне больше не друг. Пивозавры из бара не поймут величины трагедии, да этим треплющим языкам вообще лучше ничего не говорить, а то ненароком сам на себя беду накликаю. Она и так накатывала на меня огромным цунами. Стоял вопрос лишь в том, получится ли увернуться в последний момент? Может Гробова позвать? А как его позвать? В ботинки говорить? А если условный Борис наведается? Прикрытию конец. И мне следом. Этот маньячело порежет мое тельце на ремни. Тонкие кожаные ремни. А из органов сварит гуляш. Интересно он ест людей? Выглядит он точно, как доктор Лектор. Или не порежет, со мной же Гробов будет. Интересное было бы противостояние. Зло против зла. Да не, Алексеич пошлет меня. Чехов может? Он слишком приличный. «Мегаполис», как никак. Кого же? Кого же позвать? Дожили, друзей у тебя нет, Виталий Александрович. Одни лишь юзеры. Вышел на балкон, закурил. Бабки снова начали мусолить мою личность. Голова кипела. Бинго! Мой ангел-хранитель! Анка! Этой барышне можно доверять.

– Ань, привет! – набрал я ей по телефону.

– Здоров!

– Занята?

– Ясен хуй, я ж не бездельница, как ты.

– Это называется «писатель».

– Ну говори уже, чего хотел.

– Ты сегодня дома или в армии своей?

– После наряда.

– Это дома?

– Ясен хуй. Ты родишь или нет?

– Приходи, жиранем, моя тонкая ранимая душа требует разговоров.

– Баб своих позови, построй в рядок и разговаривай с ними.

– Ну я серьезно.

– И я серьезно! Сопли чего развесил?

– Ты мне нужна.

– Тебе или этому еблану, что мне вдуть пытается?

– Нет его, посадили.

– Какая приятная новость. За что?

– Это не телефонный разговор.

– Да что ты?

– Об этом я и хотел поговорить.

– Свезло тебе, Штольман. Сегодня у меня хорошее настроение.

– Придешь?

– Мусор выкину и приду.

– Жду.

Сгубил еще полбутылки, затем пришла Анка. Веселая. Красивая. Уверенная в себе. На ее фоне я казался каким-то чмырем. Забитым. Понурым. Небритым. Грязным. Достоевский на каторге выглядел лучше.

Под нотки алкогольной беседы я вывалил ей всю свою историю последних дней.

– Мда-а-а, Виталя, ты прям мастер оказаться в жопе. Ты поэтому кроссовки не снимаешь?

– Ну да! А вдруг они снова дверь выломают и потащат меня куда-нибудь, мне им орать, мол, стойте, можно я ботинки с трекером надену?

– Звучит логично, но бредово.

– А что делать?

– Валить тебе из дома палево. Сразу подозрения.

– Прям. Мало ли куда меня ноги унесли. Натура ж творческая. Я им, что раб? Отчитываться не обязан.

– Тогда у меня поживешь до пятницы, а там видно будет.

– Правда?

– Кривда, блять, вещи собирай. Будешь за хозяюшку у меня.

– Готов стирать, мыть и убираться.

– Настрой мне нравится.

– Аннушка, ты – мой ангел-хранитель. Моя спасительница! Может мы больше, чем друзья, тебе так не кажется? Поживем сейчас, а там искра, буря, безумие. Амуры расстреляют нас из пулемета любви и все – сказка со счастливым концом.

– Ты губенку-то с полу подбери, пока я не передумала, ок? А-то придумал тут…ишь чего!

– Ну нет, так нет…

Так я мигрировал к Аньке. Спать к себе в кровать она, понятное дело, не пустила. Ютился на полу. Жестко, но полезно. Все равно толком не спал, ибо был где-то на грани реальностей, лишь лежал на чужом ложе и смотрел в потолок, под которым сонно пожужживали мухи. В их ведь жизни смысла не больше, чем в твоей, она лишь короче… Из дома не выходил. Особо желания не было. Выполнял обещанное и полистывал криминальные новости. В Люберцах было неспокойно. Как, впрочем, и всегда, однако ж нужного инфоповода не было. Так и просидел я на конспиративной квартире до пятницы. Бесславно отрабатывая крышу над головой в качестве Анькиной домработницы, но меня сие вполне устраивало.

Линия, отделяющая человека от смерти тоньше, чем думают многие. Однажды моему давнему другу дали в лицо, он упал и сломал основание черепа. Один удар. Еще несколько секунд назад мальчишка был полон жизни. Все, как у людей: жена, ребенок, делал ремонт, еще какие-то планы. Бац, и он лежит без сознания, цепляясь мизинцами за жизнь. А внизу пропасть без дна. Бесконечная ночь. Стоит задуматься над тем, что коса может вонзиться меж лопаток раньше, чем ждешь ее. Все мы однажды не проснемся от сладкого сна. Когда человек стоит на грани смерти, он становится предельно честен. Пред обществом. Пред собой.

Пятница. Мой первый рабочий день на этой неделе или последний? Гробов уже должен был объявить день жатвы и во всю начать собирать урожай. Предал? Я так и знал. Я так и знал. Получается, душа моя ушла с молотка за бесценок. Очень жаль. Доверия