22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
Я попрощался с Анкой, как в последний раз. Она даже обняла меня и поцеловала в щеку. За попытку обслюнявить ее губы я получил в печень. Не сильно, но все же понял про ее границы, что охраняет дерзкая таможня. Попросил прощения и пошел сдаваться на волю победителя. Чем ближе подходил, тем медленнее шли ноги. Посмотрел на часы. Скоро пересменка. На районе воняло чем-то паленым. Для Люберец – это вообще не сенсация, учитывая количество помоек в округе. Но сегодня жизнь снова удивила меня еще больше, ибо «Барбара» горела адским пламенем. Неистовая симфония огненных языков, играющих в бесконечном хаосе, пылала этажей в пять. Треск стоял ужасный. Вокруг зеваки. Пестрая толпа. Тушить желающих не было. Где-то вдали раздалась сирена пожарных.
– Ну вот и все! – подумал я, – А где Ванька? Его же смена. А-а-а, какая смена? Отменялись.
Приехали пожарные. Начали тушить. Пара забулдыг узнали меня и подошли, чтобы пособолезновать, будто это мой бар. Их примеру последовали и другие. Сегодня я чувствовал себя вдовой ушедшей латрыжни, что еще не померла, была в агонии, а все уже смирились.
К пожарным претензий не было, сработали быстро, только спасать уже особо было некого. Внутри никого. Народ потерял интерес и начал расходиться. Я закурил.
Чего ждать дальше, было неизвестно.
– Эх, а так «Гиннеса» хотелось. А тут еще где-то продают? – болезненно изрек появившийся из ниоткуда Гробов.
– Алексей Алексеевич, вам так «Оскар» дадут, или «BAFTA».
– Кого?
– За актерскую игру премию.
– Работа такая.
– Ну и?
– Что «ну и»?
– Чем все кончилось?
– Наши победили.
– Кто это «наши»?
– Ну наши.
– А-а-а-а, ваши?
– Ну да, наши. Пойдем я тебя провожу.
– Зачем? Все же кончилось?
– Все, да не все!
Мы потихоньку пошли в сторону Анькиного дома.
– Как это не все?
– Мне тебе детали рассказать?
– Было бы неплохо.
– Слыхал, есть такой прибор, губозакаточной машинкой кличут.
– Ну, Алексей Алексеевич! – я был похож на маленького ребенка, от которого скрывают страшный секрет.
– Служебная тайна.
– Ну скажите хотя бы, на меня кто-то что-то думает?
– Не стоит волноваться, Штольман. Мы на твой вайфай оборудование поставили и проследили, куда трафик пошел. А дальше дело за Вениамином, который оказался сговорчивее всех остальных.
– А Виктора Палыча тоже взяли?
– Всех взяли. Ну почти…
– Как это почти?
– Коллегу твоего не взяли.
– Ваньку.
– Ванька твой в больнице лежит.
– В смысле?
– В коромысле. Прирезали его. Еле откачали. Видать, Бабочка хвосты подчищает. Вот ваше заведение и сгорело. По чистой случайности.
– И вы так просто об этом мне говорите? Я его боюсь до усрачки, это ж маньячело чистой воды. Вы его вообще видели?
– Ну ты дома пока не появляйся. И у подруги своей тоже.
– А про подругу-то вы откуда…а-а-а, понял-понял, работа такая.
– Да-да, поезжай куда-нибудь, голову развеять.
– Мда-а-а-а, продал душу за бесценок, так еще и…
– Ты давай не нарывайся.
– Посадите?
– Легко, – совсем недружелюбно улыбнулся Гробов, и сразу помрачнел, – а ну-ка отойди.
– Чего? – Я повернул голову в сторону переулка и понял о причине беспокойства.
Если загнать человека в угол, он превратится в самое настоящее зверье, что может недурно охуячить. Бабочка забыл о своей людской сущности давно, отчего в нем проснулся цепной дьявольский пес, готовый разорвать в клочья всех, кто преградил его путь. Собственно, он и шел нам навстречу, как ни в чем не бывало. Как всегда, в пиджачке, только руки вот он держал в карманах, отчего смотрелся еще мрачнее. Лицо без эмоций. В глазах его была прежняя пустота, однако это не мешало сделать задуманное. Маньячело резко достал два ножа и метнул их в нас. Резкая боль пронзила мое плечо. Заложило уши. Гул. Темнота. Я упал. Гробову вроде повезло больше. Точно я не знал. Ибо орал. Из головы полились слезы и сопли. Со всех отверстий. Старуха с косой ковыляла где-то рядом, я слышал ее кряхтеж. Как часто в последнее время приходят мысли о смерти. Что потом? Что если…? Что сделано или не сделано? Какая развязка в моей истории. Стоило бы написать. Моим читателям бы понравилось. Это вам не «Красные кирпичи». Детские ностальгические сказочки про двухтысячные закончились, здесь жестокая правда начала двадцатых. А как написать-то? История сия уйдет в землю вместе с ее автором. Забудется. Затем забудут и меня. Быстрее, чем хотелось бы. Классикой, Виталий Александрович, ты не стал. Даже современной. А такие как ты и не становятся, ибо знают о тебе три улицы в нескольких городах, где известен был и до писанины своей. Они же быстрее всего и забудут. Грусть. Печаль. Тоска. Шум в ушах усилился. Раздался выстрел. Крики Гробова: «Стой, падла!» Какие-то удары. Снова выстрел. Тьма. Свет. Лицо Аньки перед глазами. Светлое. Волнительное. И безумно красивое. Я умер? Так и знал, что она – мой ангел-хранитель.
– Ты отведешь меня на небеса? – чуть слышно произнес я.
– Придурок! – улыбнулась она, – У тебя нож в плече. Жить будешь. Вставай давай.
– Нет, я умираю, Ань. Чувствую уже, как жизнь покидает мое тело. Прощай!
– Давай помогу встать. Скорая вон уже едет, слышишь?
– Поцелуй меня на прощание. Я буду помнить этот всю оставшуюся вечность.
– Штольман, ты даже при смерти такой идиот! Бесишь!
– Это от большой любви, моя Беатриче!
– Что ты вот заладил? Любви нет.
– Фартовый ты, Виталий Александрович! Так ведь и знал, что Бабочка валить тебя придет.
Я хотел было возмутиться, что бесчеловечно было использовать меня в охоте на живца, но, набрав в легкие воздуха, не смог, ибо во мне по-прежнему торчал нож. Один лишь взгляд на его блестящую рукоятку добавлял безмерной боли, а неосторожное движение простреливало так, что хотелось сдохнуть прямо здесь и сейчас, лишь бы все закончилось…
– А ты, молодец, лихо ты его вырубила, – Гробов, не обращая внимания на погибающего писателя, похвалил Аню, – С ноги. Занимаешься чем?
– Занимаюсь.
– Молодец какая!
– А застрелили вы его потом, зачем?
– При задержании оказал вооруженное сопротивление,