22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
«Жил-был на свете человечек с маленькими яйчишками и все у него по жизни было через жопу. Куда бы он ни шел, везде его обижали и задирали. Иногда даже били, причем ногами. Не за дело. Так. Потешиться. Тогда человечек с маленькими яйчишками ненавидел весь мир еще больше. Топал ножкой. Кряхтел. Даже обзывал своих обидчиков самыми грязными словами, что были в его головке. Не вслух. Тогда-то человечек с маленькими яйчишками думал, что он человечище с большими яйчищами, что топчет ножищами, сотрясая землю. В его головище созревал грандиозный планище, как наказать обидчиков. Он был грандиозен, изворотлив и многогранен. В теории. На практике его снова били ногами. Уже за дело, ибо план соответствовал его маленьким яйчишкам. Примитивен. Лжив. И прост, как пять копеек. Но человечек не сдавался. Ссадины наружные проходили, а вот душевные выжирали мясо изнутри. И снова планище. И снова хлесткие глухие удары по плоти. Планчик. Маленькие яйчишки не давали покоя человечку. Нигде не любили. Женщины смеялись, мужики не воспринимали всерьез. Его замечали лишь тогда, когда истерия извлекала пену изо рта, а дверь хлопалась в обидной симфонии. Он пытался доказать миру свою важность, будто чего-то стоит, но всем было плевать. И чем меньше внимания человечек получал, тем больше раздувались его маленькие яйчишки, что затмевали его разум, толкая на новые пакости. Мир бил его раз за разом, но он не менял своих методов. Его философия гимном играла в его голове, мол, он особенный и непонятый всем светом, а вокруг враги. Глупые и несмышленые. Не понимают весь запал мастера.
Однажды человечек встретил старца, что был добр к нему и обучил владению холодным оружием. Ученик с усердием тратил часы, дни, месяцы на тренировки, пока не превзошел своего учителя, когда в знак благодарности нашинковал его тело холодной сталью. В тот-то момент и открылась в нем истина. Понял он, что стал самым настоящим оружием и больше никому не даст издеваться над собой. Так один за одним начали погибать его давние обидчики, что и забыли уж совсем о существовании человечка, но раненые сердца помнят все… Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Смерть – штука такая, может быть быстрой, а может и нет. Человечек любил наслаждаться агонией…
Такой ценный кадр не мог остаться незамеченным в преступном мире, где его нарекли Бабочкой за ножи, что он мастерски использовал в потрошении людей. Так в жизни человечка объявился посланник от важного чина, что сделал из него человечище».
Надо завязывать смотреть ящик. А то и не такое в голове родится. Как говаривал один прихожанин в «Барбаре»: «Бояться нужно слов, именно они заставляют людей мять телеса в кулачных поединках», – и я с ним полностью согласен.
На сцене моего театра сегодня солировала тучная барышня, что сцепилась не на жизнь, а на смерть в словесной дуэли на тему роли женщины в браке. Я расположился поудобнее, усевшись на ступеньку перед дверью моей латрыжни. Шоу начинается. «Ночи в «Барбаре». Неплохое название. Стоит задуматься над карьерой на ТВ. А что? Я бы смог…впаривать людям жвачку не сложно.
Философия моей примы была интересна, как явление, и начиналась вполне в тон популярным нынче традиционным ценностям. Мол, жена – это про ведение хозяйства, а супруг – про добычу. Скрепные мужики кивали и соглашались, однако ж разъяснение концепции, суть которой поиск достойного, то есть человека с крепкими плечами, куда можно затащить свою ленивую жопу и свесить ножки, пока он будет тащить тележку в гору, добавило крови в глаза общества. Сизифом быть никто не хотел. Начались дебаты. Барыня подливала масла в костер очередными вбросами из серии, мол, можно и любовника завести для удовольствия и потехи себя любимой, ничто ничему не мешает. Думал, подерутся. А победит кто? Еще неизвестно. Такие, как она, коня на ходу останавливают. Потому особо никто и не дергался. Но пошли лозунги о моральной проституции, которую не смогли победить запреты, а на месте отрубленной головы гидры выросли три, сменились лишь формы подачи основного блюда к столу.
Наше общество настаивает в определении человека по любой позиции. Четко и по делу. Черное, либо белое. Полутонов нет. Отмолчаться не выйдет. На двух стульях не усидишь, ими и получишь по хребтине. С особым изяществом причинения боли.
Прима терпеть яд в свой адрес не стала и плеснула особо язвительному философу пивом в морду, затем шумели долго, я потерял интерес и удалился на свое законное место меж бочек. Налил себе пенного, уселся на табуретку и размышлял о том, о сем.
На горизонте объявился Борис.
– Да чтоб тебя! – подумал я и резко подорвался, чтоб наполнить отпитую бутылку, а то мне еще что-нибудь на лоскуты порежет.
Пиджак открыл дверь и молча зашел, просверлил меня взглядом.
– Кому?
– Что кому?
– Себе?
– А нет, вы что? Как могу-то? – когда-нибудь мне дадут «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана, – вон той барышне с красной мордой, что орет. Просила добавки.
– Я приглядываю за тобой! – в руках его снова засверкала бабочка, – Не нравишься ты мне. Чую гниль!
– Что?
Пиджак в мгновение собрал свой нож и метнул в мою сторону, благо жидкость полилась и продырявленной бутылки, а не из меня.
– Гниль, я сказал! Я чувствую гниль! – Борис подошел, выдернул нож и вытер лезвие о меня, – Если работа счастливо существует без оплаты, то это любовь к делу. Вопреки всему… Ты любишь свою работу?
– Вопрос с подвохом? Типа я скажу, что люблю, и вы мне не заплатите в следующий раз?
– Я вот люблю свою работу.
– Я заметил, – негодовал я, – а можно нож от меня подальше убрать. Страшно чего-то!
– А ты не бойся! – с могильной лаской произнес Бабочка.
– Мы, может, не с той ноты начали, а?
– Ты музыкант?
– Нет, я – писатель…
– Вот и не трогай ноты тогда… Бывай!
– Еще зайдете?
– Подумай о жертвенности…
Вопрос мой остался без ответа, зато был поднят извечный, ответ на который был давно у меня в голове. Новые поколения растеряли жертвенность. Жить сейчас, а не потом. Во имя себя, а не кого-то другого. Эгоизм бьет любые идеалы. Отцы осуждают, дети кайфуют. Так и живем на разных планетах, не покидая границ одной квартиры, доставшейся от деда с бабкой при коммунизме. Только каким это образом связано