Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Доктор снял очки. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, пока он не спросил, когда.

— Примерно через семьдесят пять лет. В моё время знали, что она вернулась в тысяча девятьсот десятом.

Он аккуратно положил заметку на стол. В комнате было тепло, за стеной Анна разговаривала с дочерью, где-то плакала внучка. Никто из них не умещался в названном мной году.

— Может быть, и увидите, — сказал Руднёв наконец. — Но сначала посмотрим в этом.

Я кивнул. Он потянулся к чашке, и я едва не подал её ему. Удержал руку, дал поднять самому. Чашка чуть звякнула о блюдце. Руднёв отпил и продолжил читать, а я остался возле него, стараясь думать о том, где достать трубу, а не о следующем возвращении кометы.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 18. Комета

Омск, июль — октябрь 1835 года

Трубу нашли не сразу. Я был готов купить первую подходящую, лишь бы не тратить тёплые недели на поиски, но Ян Каминьский осмотрел предложенную вещь и вернул продавцу. Стекло оказалось мутным, одна часть корпуса расшаталась, а цена предполагала, что с её помощью можно рассматривать будущее. Продавец обиделся на замечания Яна, обратился ко мне и предложил уступить. Я почти согласился. Ян вежливо пояснил, что уступка не сделает изображение яснее, и мы ушли без покупки.

По дороге я сказал, что комету можно было бы увидеть и через такую трубу. Он ответил, что, возможно, можно, но я всё равно стану жаловаться и куплю другую. Мне не понравилось, насколько уверенно он судит о моих привычках. Потом я вспомнил, как выбирал инструмент для мастерской, и не стал спорить.

Летом Руднёв чувствовал себя лучше. Не настолько, чтобы забыть зиму: спал на подушках, отдыхал после обеда, далеко от дома не уходил. Но у него снова появилось желание заниматься чем-нибудь, кроме собственного дыхания. Он дописал письмо, несколько дней подряд сидел за столом и даже принял старую пациентку, которая явилась без предупреждения, уверяя, что у другого врача лечиться не намерена.

Я хотел отправить её к Маркову. Руднёв позвал в комнату, выслушал и попросил меня выйти, чтобы не отвечать на мои немые вопросы одновременно с её жалобами. Через час женщина ушла, успокоенная и недовольная: доктор не нашёл болезни, которой она боялась, зато велел менять привычки, которые ей нравились. Сам он после разговора лёг. Я принёс воду и удержался от замечания, что мог бы просто отказать.

— Всё равно скажете вечером, — заметил он, не открывая глаз.

— Не собирался.

— Тогда я посплю, прежде чем вы передумаете.

Я прикрыл дверь. Из кухни доносился спор Анны с дочерью о будущей свадьбе. Молодая женщина хотела сделать всё раньше, мать требовала времени, чтобы закончить приготовления, и обе обвиняли друг друга в излишней поспешности. Внучка спала в другой комнате, а старший сын принёс оставшуюся от заказа доску и предлагал сделать маленькую скамейку. Я вошёл как раз в тот момент, когда Анна объясняла, что до скамейки ребёнку ещё расти и расти.

— Пока вы соберётесь, уже вырастет, — ответил он.

Анна посмотрела на него и засмеялась. Это была её собственная фраза, которой она много лет подгоняла домашних. Я услышал смех, увидел взрослых детей вокруг стола и вспомнил, как когда-то они перебивали её, прося поесть. Воспоминание больше не заслоняло того, что происходило передо мной. Теперь обе картины существовали рядом, и временами от этого соседства становилось легче.

После ужина Руднёв попросил оставить дверь открытой. Слушал приготовления, затем сам вмешался, когда речь зашла о приглашённых, и предложил место, которое никто не собирался ему уступать. Анна возмутилась, он объяснил, что просто проверял, считают ли его ещё участником семьи, дочь принесла ему полотно показать поближе. Разговор затянулся. Я боялся, что он переутомится, но в этот вечер не хотел быть человеком, который первым велит всем разойтись.

Ночью Руднёв позвал меня один раз. Нужно было помочь удобнее сесть: подушки сбились, руки не слушались после долгого дня. Я поправил всё, он поблагодарил и спросил, нашёл ли я трубу.

— Пока нет. Найдём.

— Не покупайте из жалости. Ян вас остановит, если успеет, но лучше и самому иногда думать.

— Я из жалости ничего не покупаю.

— Конечно. Вы только совершенно случайно решили, что астрономия не терпит промедления.

Он говорил без обиды. Я сел возле кровати, и мы ещё некоторое время обсуждали, как отличить хорошую оптику от дорогой. Руднёв знал меньше, чем показывал, зато мог признать это, не считая признание угрозой своему достоинству. Мне бы следовало учиться у него именно этому, а я продолжал надеяться, что достаточно запомнить правильные слова.

* * *

В конце июля принесли письмо, которое доктор ждал несколько месяцев. Один из его корреспондентов сообщал о прочитанных наблюдениях, задавал вопросы о различии крови и просил подробнее описать случаи, на которых основывались наши предположения. Он был осторожен, местами недоверчив, но всё-таки спрашивал. Руднёв перечитал письмо дважды, затем позвал Фёдора и начал искать прежние выписки.

Я помогал раскладывать бумаги. В обычные записи не входило ничего, что объясняло бы мои способности; там были больные, реакции, ошибки, признаки, которые можно было описать без признания в невозможном. Доктор всегда настаивал, что работа не должна целиком зависеть от тайны одного человека. Я соглашался, пока не приходилось отделять эту работу от нашей общей жизни.

Фёдор предложил переписать ответ. Руднёв хотел делать сам, потом увидел, как дрожит перо, и отдал. Диктовал медленно, возвращался к одному предложению, несколько раз велел заменить уверенное слово более осторожным. Я в конце концов спросил, не боится ли он, что после такой осторожности читатель решит, будто мы ничего не нашли.

— Если он решит, что мы доказали больше, чем доказали, будет хуже, — ответил Руднёв. — Особенно если потом попробует перелить кровь больному. Пишем о различиях и наблюдениях, а не о том, что нам хочется увидеть.

Фёдор поднял глаза от листа, дождался конца спора и спросил, оставлять ли последнюю фразу. Доктор